Весна выдалась какая-то поздняя. Везде лужи и серый кашеобразный снег. Это вам не Таиланд.
– Ты извини меня за это, – Сергей Александрович кивнул в сторону зала, – но наши женщины устали от бесконечных сборов и прочих побочных эффектов переезда. Ты молодец, держишься стойко, я хочу сказать.
Они немного еще постояли, полные мужской солидарности и даже какой-то уверенной ответственности за благополучие их семьи. Антон тогда еще подумал, что есть же все-таки и свои плюсы в том, чтобы быть взрослым. Как же он ошибался.
– Уже две машины вещей перевезли, твоя с Лизой комнаты осталась, – вернул его с небес на землю Сергей Александрович. – Помоги сестренке и свой хлам разбери, там наверняка столько всего придется повыкидывать…
– Не надо выкидывать, – пробурчал Антон.
– Ну, тебе, конечно, виднее. До понедельника управишься?
Антон хмуро кивнул.
* * *
C виду коробка напоминала обычный жесткий диск, только ни проводка́, ни разъема у нее не было. А на ощупь была теплая, как нагревшийся от долгого разговора мобильник, и тихонечко вибрировала. Даже не вибрировала – еле слышно гудела.
Из чего она была сделана – непонятно. Металл – не металл, пластик – не пластик. Гудение не прекращалось. По бокам коробки виднелись выпуклые кнопочки. Антон наугад нажал на одну из них – гудение смолкло, но больше ничего не произошло. Она по-прежнему оставалась теплой – чуть больше смартфона, чуть меньше карманной книжки.
Откуда она взялась у Лизы под кроватью и сколько времени там пролежала, оставалось загадкой. Судя по слою пыли – немало. Антон встал на колени и в третий раз подряд заглянул под кровать, посветил фонариком туда, где раньше стояла Лизина корзинка со старыми игрушками. За ней-то и обнаружилась коробка. Паркет в том месте был темнее, но это давно уже стало так – осталось темное пятно от шкафа, стоявшего когда-то у стены. Потому-то сюда и поставили Лизину кровать во время ремонта – чтобы закрыть пятно.
Значит, коробка появилась тут уже после ремонта. А ремонт был два года назад, после переезда к ним Сергея Александровича.
Антон вылез из-под кровати и отправился искать Лизу. Потом пошел звонить Жене, потому что разговор с сестрой ничего не прояснил: она знать не знала, откуда у нее под кроватью взялось непонятного рода устройство, и посоветовала рассказать обо всем маме. Антон обозвал Лизу неразумным дитем, и на этом их разговор завершился.
Женя говорила шепотом, потому что все еще была наказана. Находка ее не заинтересовала совершенно, зато, отсидев дома целые выходные, она, по ее словам, «высидела» потрясающий план розыгрыша их с Антоном излюбленной жертвы – соседки Марии Семеновны, зануды и сплетницы.
Та, как порядочная одинокая женщина средних лет, отлично разбиралась почти во всем, в особенности в вопросах воспитания детей, и считала своим долгом как можно тщательнее просветить в этих вопросах если не всех людей, то хотя бы ближайших соседей.
– Ей, типа, придет письмо от Первого канала. Что ее к Малахову приглашают в студию. Рассказать о нравственности и морали.
– Ну и?
– Ну и чего, она же всем сразу хвастаться побежит. Во-от, мол, какая я высокоморальная, меня аж на телевидение приглашают. Наверняка еще придет к маме злорадствовать, что я телик разбила и мы ее там не увидим…
– Ну а в чем розыгрыш?
– Ну в чем, в том, что никакого письма нет. Это я его написала. Не переживай, я его уже отправила, пока ты там на льду прохлаждался.
– Жень… ну я не знаю, Жень, там же можно по айпи проверить, с какого компьютера отправлено…
– Да будет она проверять, ага, конечно. Не бойся, чего же ты боишься? Мы ее на телефон снимем и в интернет выложим. Она проснется знаменитостью!
В ту ночь Антон спал очень плохо. Продолжающую гудеть коробку он положил под подушку, и мысли его вращались в основном вокруг этой непонятной машинки. Процессор не процессор. От чего он? Зачем? Жаль, в технике он не разбирался. И непонятно, для чего ему эта штука, но почему-то он решил, что оставлять ее под кроватью сестры нельзя. И выкидывать нельзя: то ли жалко, то ли еще что-то, и непонятно толком что, но беспокойно. Было как-то тревожно. Потом мысли перетекли к Жене – и стало еще тревожнее. Наконец он заснул, но тревога проследовала за ним в сон, и ему приснилось, что Женя предлагает на спор зацементировать себя в большом, огроменном котле посреди бесконечной серой стройки, и он вроде как не соглашается, но уже ступает в вязкую тяжелую жижу, и тут гаснет свет.
Глава 2
Остановка времени
В первый раз коробка заработала на уроке истории. Историчка – божий человек – бубнила себе под нос то, что ей было положено бубнить, и урок фактически из раза в раз превращался в «окно». Правда, год подходил к концу, и неплохо было бы уже попытаться взять себя в руки и что-то учить. Они потому и пришли на урок сегодня – историчка вообще спокойно относилась к отсутствию трети класса, и Женя предлагала вовсе прогулять, но Антон, хмурый с утреца от ночных кошмаров, настаивал – мол, год на исходе, надо бы сходить, и так далее и тому подобное.
Теперь оба маялись от скуки в привычной для себя дислокации – середине классной комнаты, и не совсем задние ряды, к которым у нормальных учителей повышенное внимание, и не первые парты, где тоже все замечательно видно. А родная золотая середина. Вот тогда-то Антон и достал из рюкзака коробку.
Женя поднесла коробочку к уху на манер телефона, чтобы услышать гудение. Но гудение в классе, видимо, полностью перекрывало гудение коробочки. Потом потрясла. Потом попыталась сковырнуть ногтем припаянную крышечку.
– Цвет еще тоже какой-то непонятный, – старался донести свое удивление Антон, – и не серый, и не коричневый, не знаю, бесцветный какой-то…
– А чего за кнопочки сбоку?
Кнопочки были похожи на пупырышки воздушно-пузырчатой пленки, которой обычно укутывают бытовую технику. Такие же вот мягонькие и будто бы наполненные воздухом. Женя понажимала на все три кнопочки по очереди, потом на все три разом – коробка загудела как бешеная, и мир остановился.
* * *
Замерло абсолютно все – даже пылинки, которые еще вот только что, секунду назад, медленно плавали в луче утреннего солнца. Антон сначала тоже замер, но от удивления – не удивился даже, а буквально остолбенел. Время шло, а все вокруг оставалось совершенно неподвижным