— Андрей Петрович! Это самоубийство! Посылать доктора в очаг без защиты, без карантина… Мы оголяем свой тыл! А если здесь снова вспыхнет? Кто встанет? Яков? Он химик, а не лекарь!
— Если вспыхнет здесь — я встану, — жестко ответил я. — У нас система отлажена. Прожарка, изоляция, хлор. Мы знаем врага в лицо. А там… там паника. Паника убивает быстрее тифа.
Я перевел взгляд на Арсеньева.
— Я не могу вам приказать, Павел Игнатьевич. Вы вольный человек, не солдат. Но если вы откажетесь — я пойму.
Старый доктор криво усмехнулся.
— Вы же знаете, что я не откажусь, коллега. Какой я к черту вольный? Я врач. Если там люди мрут без помощи… как я спать буду?
Он поднял голову, и в его глазах я увидел ту самую сталь, что появилась в них после ночи кризиса в нашем бараке.
— Но у меня условия, Андрей Петрович.
— Любые.
— Я не поеду с голыми руками. Мне нужен спирт. Мне нужен ваш «адский раствор» — хлорная известь. Бочки три, не меньше. Мне нужно мыло. И мне нужны полномочия.
— Полномочия вам даст губернатор, — кивнул я. — А вот снабжение…
Я посмотрел на Степана. Тот побледнел.
— Три бочки хлорки? Андрей Петрович, это же почти весь запас! Мы только наладили производство, Яков не успевает гнать новую партию! Если отдадим — нам самим мыть бараки будет нечем!
— Отдадим, — отрезал я. — Разбавим, сэкономим, золой заменим где можно. Но Арсеньев не поедет на войну без патронов.
— И Тимофей, — добавил доктор, положив руку на плечо парня. — Мне нужны руки. Не трусливые руки. Он справится.
Тимофей выпрямился, хотя я видел, что он заметно нервничает.
— Поеду, Андрей Петрович. Не извольте сомневаться. Не посрамлю.
Я чувствовал себя генералом, который посылает отборный батальон на верную смерть, чтобы закрыть прорыв на фланге. Это была грязная, циничная арифметика войны. Я менял своих лучших людей на политическое влияние, на будущие преференции, на безопасность завода.
— Хорошо, — сказал я, вставая. — Собирайтесь. Выезд через два часа. Степан, выдать всё по списку доктора. Сани, охрану… Савельева просить не буду, он здесь нужен. Игнат, дай двоих своих пластунов. Чтоб довезли живыми и не дали разграбить обоз по дороге.
Степан зло плюнул в угол, но пошел выполнять приказ, гремя ключами. Он злился на меня, и я его понимал. Он был хозяйственник, он берег наше. Я был политик, я играл картой «судьба губернии».
* * *
Сборы напоминали эвакуацию перед наводнением.
Во дворе, у склада, стояли трое широких розвальней. Артельщики, хмурые и молчаливые, грузили бочки с драгоценной хлоркой. Запах химикатов перебивал морозный воздух.
Арсеньев ходил вокруг саней, проверяя увязку. Он уже переоделся в дорожный тулуп, но поверх него натянул нашу фирменную пропитанную маслом мантию.
— Павел Игнатьевич, — я подошел к нему, держа в руках небольшой деревянный ящик. — Это лично вам.
Я открыл крышку. Там лежали инструменты. Это всё, что я мог ему дать. И еще — револьвер.
— Андрей Петрович… — он коснулся инструмента. — Это же…
— Берите. И оружие берите. Город сейчас — это джунгли. Если кто полезет грабить обоз — стреляйте. Не в воздух. В голову. Лекарство сейчас дороже золота.
Доктор кивнул, пряча револьвер в глубокий карман.
— Вы тут… держитесь, — сказал он, глядя на дымящие трубы бараков. — Не расслабляйтесь. Тиф коварен. Чуть отпустишь вожжи — он вернется.
— Я знаю. Берегите себя, коллега. И Тимофея берегите.
— Постараюсь.
К саням подошел Тимофей. С ним прощалась мать — прачка, что стирала бинты в лазарете. Она не плакала, только крестила сына мелкими, частыми крестами и поправляла ему воротник.
— С богом, сынок, — шептала она. — Людям помочь надо. Благое дело.
Тимофей, бледный, но решительный, обнял мать, неуклюже чмокнул её в лоб и прыгнул в сани.
— По коням! — скомандовал Игнат.
Двое пластунов с карабинами за спиной сели на облучки передовых и замыкающих саней. Арсеньев занял место в центре.
Ворота медленно, со скрипом, поползли в стороны. Открывался вид на тракт — пустой, заснеженный, ведущий в ледяное никуда.
— Ну, с Богом! — крикнул доктор, махнув рукой.
Кнуты щелкнули. Лошади рванули с места. Сани заскользили по укатанному насту, поднимая снежную пыль.
Я стоял и смотрел им вслед. Смотрел, как удаляются спины людей, которых я, возможно, больше никогда не увижу. Они ехали не на бал, не на ярмарку. Они ехали в чумной город, где воздух пропитан смертью, где власть валяется в грязи, а жизнь стоит дешевле фунта хлеба.
Они увозили с собой половину нашей защиты.
— Зря ты это, Андрей, — тихо сказала подошедшая Анна. Она куталась в шаль, её лицо было бледным. — Арсеньев старый. Он там сгорит.
— Если он сгорит там, спасая город — он станет героем, — жестко ответил я, не отрывая взгляда от черных точек на горизонте. — А если мы будем сидеть здесь, как крысы в норе, пока Есин тонет — нас потом просто раздавят. Или новый губернатор, или Демидов.
Я повернулся к ней.
— Мы воюем, Аня. А на войне жертвуют фигурами, чтобы выиграть партию.
— Он не фигура. Он человек.
— Я знаю, — я почувствовал горечь на языке. — Иди в лазарет. Без Тимофея там рук не хватает. Я сейчас подойду.
Обоз скрылся за поворотом. Лес сомкнулся. Я остался стоять на ветру, чувствуя, как мороз пробирается под тулуп, и понимая, что самая трудная часть зимы только начинается. Мы остались одни. Без врача, без половины запасов хлорки, один на один с тысячей людей и притаившейся смертью.
Но ставки были сделаны. Теперь оставалось только ждать.
* * *
Вместо того чтобы пробиваться с киркой к угольному пласту, я вернулся в контору. Злость на невовремя свалившегося гонца и на собственное бессилие перед обстоятельствами требовала выхода. Я не мог бросить лагерь без единственного оставшегося медика — то есть без себя.
Но это не значило, что я должен сидеть сложа руки.
Я сел за стол. Взял чистый лист плотной, желтоватой бумаги. Обмакнул перо в чернильницу так резко, что брызги разлетелись по столешнице.
— Степан! — гаркнул я, не поднимая головы.
Управляющий, который провожал обоз взглядом у окна, вздрогнул и обернулся.
— Здесь я, Андрей Петрович.
— Готовь пакет. Этот