— За дядю.
Я напрягся. Тема была скользкая. Павел Николаевич всё-таки пытался меня убить, и милосердие к нему далось мне нелегко.
— Я не сделал ему ничего хорошего, Аня. Я просто не стал топить того, кто и так идет ко дну. Это бизнес. Мне нужны его заводы живыми, а не мертвыми.
— Не только, — она покачала головой. — Ты мог его уничтожить. Раздавить. Опозорить на всю Россию. Ты имел на это право, и у тебя были все козыри. Но ты дал ему шанс. Ты сохранил ему лицо перед его людьми.
Она посмотрела на меня внимательно, изучающе.
— Я видела, как он уходил. Он был сломлен, да. Но он был жив. И у него была надежда. Ты жесток, Андрей, когда надо драться. Но в тебе нет злобы. Нет жажды крови.
— Ну, скажешь тоже, — проворчал я, чувствуя себя неловко. — Просто мне лень возиться с трупами. От них запах плохой.
Она тихо рассмеялась и наклонилась ко мне. Ее губы коснулись моего лба.
— Ты можешь ворчать сколько угодно, Воронов. Но я знаю правду. Он всё-таки мой дядя. Да, он чудовище. Да, он хотел продать меня, как племенную кобылу. Но он единственная родня, что у меня осталась. И я благодарна тебе, что ты дал ему второй шанс.
Я посмотрел на нее. В ее глазах не было упрека за прошлое, только тепло и понимание. Она приняла мое решение не как слабость, а как силу. И от этого внутри стало горячо, как возле открытой топки.
Я потянулся и поцеловал ее. Нежно и долго. В этом поцелуе было всё: и усталость прошедшего дня, и обещание быть рядом, и та тихая, глубокая близость, которая бывает только у людей, прошедших через огонь.
— Иди ко мне, — прошептал я, увлекая ее с кресла вниз, на шкуру.
Она скользнула в мои объятия, положила голову мне на плечо. Мы лежали у камина, слушая треск дров и вой ветра за окном.
— Завтра будет новый день, — сонно пробормотала она.
— Завтра, — согласился я, закрывая глаза. — А сегодня пусть весь мир подождет. У нас пересменка.
Где-то далеко гудели трубы, шумел лес, вращались маховики запущенной нами машины прогресса. Но здесь, в этом маленьком круге света от камина, время замерло. И мне, черт побери, это нравилось.
* * *
Утро после бури всегда кажется неестественно тихим. Словно мир, оглушённый вчерашним грохотом наших побед, взял паузу, чтобы перевести дух и решить: а что, собственно, делать с этим неугомонным Вороновым дальше?
Я вышел на крыльцо нашей избы, накинув тулуп на плечи. Ступени под сапогами влажно скрипнули.
Запах.
Первое, что ударило в ноздри, был не привычный аромат угольной гари или машинного масла, а густой, пьянящий дух пробуждающейся земли. Весна на Урале — дама с характером. Она не приходит вежливым стуком в дверь, она вышибает эту дверь пинком грязного сапога.
Снег сходил. Серые, осевшие сугробы, ещё вчера казавшиеся вечными бастионами зимы, теперь жалко истекали водой, обнажая черную, жирную землю. Проталины ширились на глазах, похожие на чернильные пятна на бумаге.
Вот она, распутица. Великая Русская Грязь. Стратегический союзник и вечный проклятый враг любого, кто осмелится здесь жить. Через неделю дороги превратятся в такие хляби, что в них утонет не то что телега — амбиции утонут. Демидовские обозы встанут. Связь между заводами оборвется до тех пор, пока всё не просохнет.
Но я смотрел на эту грязь и не чувствовал страха.
В моей голове, словно огромный чертежный кульман, разворачивалась карта. И на этой карте уже не было белых пятен.
Маховик запущен. Я чувствовал его вибрацию кожей подошв, даже стоя здесь, на деревянном крыльце.
Где-то там, за лесом, гудела наша домна. Но теперь этого было мало. Катастрофически мало. Победа над Демидовым и союз с Опперманом не были финишем. Это был стартовый пистолет.
Им нужны рации? Окей, они их получат. Им нужен металл? Я залью их сталью так, что они захлебнутся.
В мозгу защелкали шестеренки планов, сменяя друг друга, как слайды в проекторе.
Первое: «Ерофеич».
Мой угловатый первенец — это хорошо. Но он один. А мне нужен флот. Мне нужны эти сухопутные броненосцы, которые плевать хотели на распутицу. Новые. Облегченные. Нужно переработать котел, сделать его трубчатым, высокого давления, чтобы снизить вес. Подвеска… торсионы, про которые говорила Аня. Гениальная идея. Если мы поставим торсионы, мы сможем увеличить скорость вдвое. Мы свяжем мои прииски и демидовские заводы стальной нитью, по которой грузы будут идти круглый год, пока остальные сосут лапу и ждут погоды.
Второе: Стандарт.
Я усмехнулся. Демидовские заводы — это авгиевы конюшни. Там каждый мастер сам себе мера весов и длин. Илья Кузьмич мерит локтем, Савва Лукич — аршином, а подмастерья — на глазок.
Я введу диктатуру миллиметра. Мы переточим каждый винт, каждую гайку под единый стандарт. Я заставлю их молиться на штангенциркуль. Инструментальная сталь, калибры, допуски и посадки. Это будет больно. Старики взвоют. Но когда они поймут, что деталь, сделанная в Тагиле, идеально подходит к машине в Невьянске — они назовут меня святым. Или дьяволом. Мне без разницы, главное, чтобы работало.
Я перевел взгляд на лес. Верхушки елей уже золотились от восходящего солнца.
Третье… Электричество.
Мысль дерзкая, пока еще сырая, как эта весна. Радио у нас есть, но оно питается от химии. А мне нужен свет. Мне нужны моторы. Динамо-машина. Принцип ясен, медь есть, магниты найдем. Представьте: цеха, залитые не тусклым светом масляных ламп, а сиянием дуговых фонарей. Работа в три смены без потери качества. Станки, которые крутит не ременная передача через весь цех от паровика, а индивидуальный электромотор.
Это пока фантастика. Но фундамент под это я начну лить уже сейчас.
И, наконец, самое вкусное. Вишенка на торте моей индустриальной революции.
Я посмотрел на север. Туда, где за сто с лишним верст лежит торговый город Ирбит.
Я помнил. Память из прошлой жизни, та самая, что подкидывала мне схемы радио и рецепты стали, сейчас развернула геологическую карту.
Там, километрах в ста пятидесяти отсюда, в болотах и лесах, есть то, что изменит всё. Нефть.
Черная кровь земли.
Конечно, это не Самотлор, не ЯМАЛ и не Баку. Там нет фонтанов, бьющих до неба. Но мне и не нужны миллионы баррелей. Мне нужны выходы на поверхность. Нефтяные линзы. Колодцами, простыми