– Ничего, что-нибудь да придумаю, – говорила она сама себе.
А в один из дней Пелагея Дмитриевна вдруг не поднялась с постели. Дуняшка, не обнаружив утром привычного завтрака на кухне, где печь была холодна и не топлена, поняв, что дело неладно, бросилась в комнату кухарки. Та лежала в постели и широко открытыми глазами глядела в потолок.
– Жива, – выдохнула с облегчением Дуняшка и, подскочив одним прыжком к кровати, присела на корточки и взяла женщину за руку.
Рука оказалась холодной, как лёд. Пальцы непривычно закостенели и согнулись в птичью лапку. Дуняшка вскрикнула, ей почудилось, что та мертва и уже остыла. Но глаза… Они смотрели живо и расширившиеся зрачки метались под полуприкрытыми веками, будто женщина боялась чего-то. Уголок рта перекосило, и ниточка слюны стекала из него на подушку.
– Пелагея Дмитриевна, – дрожащим шёпотом позвала Дуняшка, – Пелагея Дмитриевна, что с вами?
Та перевела на неё взгляд, губы её затряслись, пытаясь вымолвить что-то, но изо рта вылетело лишь нечленораздельное мычание.
– Никак родимчик её разбил, – похолодела Дуняшка. – Я сейчас, Пелагея Дмитриевна, я мигом! – она горячо затрясла руку кухарки, уложила её поверх одеяла и метнулась к выходу.
Протяжный стон донёсся ей вслед, остановив её. Дуняшка оглянулась, ожидая, что с ней заговорят, но женщина лишь мычала и слёзы обильно текли по её морщинистым щекам. Насилу достучавшись в кабинет доктора, Дуняшка, наконец, сумела объяснить ему, что случилось. Иннокентий Прокопьевич слушал её, хмурясь. Глаза его в красных прожилках напоминали кроличьи, казалось, сам цвет их поменялся, взгляд блуждал по сторонам, отблески сознания вспыхивали в них искрами, но тут же тухли, угасали и сменялись апатией. Когда Дуняшка закончила сбивчивую речь, Иннокентий Прокопьевич, не говоря ни слова, обогнул её и нетвёрдым, но довольно быстрым шагом, направился в комнату прислуги, откуда доносились приглушённые стоны. Едва увидев больную, он понял, что дело плохо. Это было мозговое нарушение.
– Нужно пустить ей кровь, – бросил он через плечо Дуняшке, – Поможете мне, Евдокия.
Та, сглотнув подступивший к горлу, ком тошноты, кивнула.
– А Митенька где? – неожиданно добавил он.
– Спит покуда, – учтиво ответила кормилица.
Тот довольствовался ответом, не задавая больше вопросов. Сходив в кабинет, он вернулся с набором для кровопускания и приступил к делу. Закатав рукав ночной рубахи Пелагеи Дмитриевны, он затянул ей руку повыше локтя ремешком, так, что сквозь тёмную старушечью кожу, сухую и тонкую, проступили неровными тяжами вены. Выбрав самую на его взгляд подходящую, Иннокентий Прокопьевич сделал чёткий короткий надрез блестящим ланцетом, выуженным из металлической коробочки. Брызнула тёмная, почти чёрная кровь.
– Держите это, – доктор сунул Дуняшке в руки небольшую посудину, подставив её под истекающую из ранки кровь.
Кормилица послушно выполнила приказ. Посудина быстро наполнялась, кровь почти мгновенно сворачивалась, и, глядя на это, Иннокентий Прокопьевич неудовлетворённо цокал языком, Дуняшка же старалась вовсе не смотреть вниз и старательно отводила взгляд, её мутило всё сильнее от ощущения теплоты лотка в её ладонях. Но вот кровь сменила свой дегтярный цвет на вишнёвый, затем на алый и доктор довольно кивнул, вынул из своего ящичка моток чистой, свёрнутой рулоном ткани, шириною в пядь, и принялся перевязывать руку Пелагеи Дмитриевны, останавливая кровотечение, затем забрал у Дуняшки посудину и пошёл прочь. Старая кухарка словно бы ожила, она перестала стонать и лежала тихая, спокойная, прикрыв глаза. Дуняшка прислушалась к дыханию – слава Богу, дышит. Знать, уснула. Вернулся доктор, принёс какой-то флакон. Влив три ложки сего снадобья в рот Пелагеи Дмитриевны, он посмотрел на Дуняшку:
– Что ж, Евдокия. Покуда не встанет на ноги наша Пелагея Дмитриевна, мы с тобой вдвоём. За чистотой не следи, не суть теперь. Готовь себе поесть чего да за дитём гляди, и будет на том. За Пелагеей по очереди будем ходить. Я стану лечить, а ты уж обихаживай. Тут без женских рук никак не обойтись.
Дуняшка кивнула. Выйдя вслед за доктором в коридор, она спросила тихо:
– Она не помрёт?
– Будем надеяться. Возраст всё ж таки. Да и состояние её нестабильное.
– Какое? – не поняла Дуняшка.
– Я не могу с уверенностью сказать вам, Евдокия, что будет дальше, так понятнее?
Дуняшка кивнула.
– Покормите Митеньку, – бросил доктор, удаляясь в кабинет, – И искупайте его, что ли. Вчера от него так смердило. Я всё понимаю, у вас теперь много хлопот, всё свалилось на нас разом. Но гигиена должна быть превыше всего. Это здоровье.
Дуняшка хотела было ляпнуть, мол, не вы ли самолично вынули надысь из уха вашего сыночка опарыша, да смолчала. Доктор явно не помнил этого, либо списал всё на лекарственный бред. Да и пёс со всем этим.
Глава 16
Дуняшка поднялась в детскую. Упырёныш уже проснулся и сидел в своей кроватке, уставившись на дверь. Явно поджидал её. Дуняшка перекрестила его и тут же в ответ донёсся шипящий смех, словно крестное знамение лишь раззадорило его, не причинив вреда.
– У, нежить. Тятька-то просит искупать тебя. Сделаем, коль ему так надо. Да только не будет от того проку.
Она всё ж таки для отвода глаз растопила печь на кухне, поставила готовиться обед, нагрела воды. Приготовив там же, за занавеской, чан с водой, она принесла Митеньку и принялась его купать, как вдруг вздрогнула. На спине младенца проступили от горячей ванны пятна – синие и зеленоватые, они расползались с быстротой во все стороны, кожа стала слоиться, пузыриться, трескаться, и вот уже несколько шматов шириной в два пальца свесились лохмотьями вниз. Плоть младенца разлагалась. Дуняшка зажала рот рукой, застонала от ужаса, попятилась. Митенька же, весело взглянув на неё, рассмеялся жутким могильным смехом, похожим более на кряхтенье старика, нежели на переливчатый смех ребёнка, а затем вдруг растянул губы в улыбке и произнёс нараспев:
– Ма-а – а-ма!
Дуняшка замотала в отчаянии головой, задрожала всем телом, закрестилась, всё отступая назад, но спина её уперлась в стену, и она остановилась, не сводя взгляда с ребёнка, продолжавшего плескаться. Тот же вошёл в раж, и хохоча беспрестанно, принялся бить по воде ладошками, всё громче и отчётливее повторяя:
– Ма-ма! Ма-ма! Ма-ма!!!
– Нет… Нет… Нет!! – Дуняшка зажала уши руками, сжалась в комочек, и, не в силах более это выдержать, бросилась вон из кухни.
На пороге она влетела во что-то, и, переводя дыхание, остановилась. Это был Иннокентий Прокопьевич.
– Куда же вы так бежите, голубушка? – развёл он руками.
– Я…. я, – она не в силах была вымолвить ни слова. Её всю трясло.
Иннокентий Прокопьевич вошёл в кухню. Вид у него был куда более бодрый, нежели утром. Он насвистывал какую-то мелодию и выглядел вполне довольным. Подойдя к ванночке, он склонился над сидевшим в ней Митенькой и принялся поливать его водой, зачерпывая её пригоршней.
– Вот так, вот так мы искупаем нашего сорванца, – приговаривал он, проводя пальцами по плечам сына.
Дуняшка с ужасом наблюдала, как плоть кусками съезжает со спины младенца под ладонями отца, обнажая белые, как снег, рёбра, истекающие смрадным месивом из мышц и гноя.
– Неужто он ничего не видит? – почти впав в обморок, думала она.
– А подайте-ка вы нам, Евдокия, полотенце, – произнёс Иннокентий Прокопьевич, и Дуняшка, как