Незаметно задремала, а когда проснулась, внизу уже раскинулись твёрдые волны сопок. Сердце кольнула тоска с привкусом радости. Хотелось поскорее обнять родителей, пройтись по родным улицам и вдохнуть солоноватого северного ветра.
Самолёт приземлился, пробежал по полосе, теряя скорость, и замер. К его серебристому боку, громыхая, подъехал старенький автобус, а в аэропорту уже ждал папа. Он стоял чуть в стороне, строго поглядывая на толпу суетливых встречающих. Лишь когда до меня оставалось пара метров, он улыбнулся, раскинул руки и обнял.
– С приездом, Тынагыргын.
В машине разговор то поднимался волной, то стихал. Никто не хотел тревожить тоскливую рану, которая ещё не успела не то что затянуться, но даже притупиться. За окном тем временем тянулись красоты. Сопки волновали воображение, то скрываясь за низким, но очень густым лесом, то снова выглядывая. Иногда деревья расступались, открывали обманчиво-далёкий горизонт. Лес пьянил вкусным воздухом.
Подъехать к дому мы не смогли. Возле подъезда толпились люди. Пришедшие тихо переговаривались, показывали глазами на окна нашей квартиры, кивали. Некоторые плакали, но в основном все были спокойны. Перед нами люди расступались, любопытные взгляды пронизывали сочувствием.
Когда мы зашли в квартиру, мне показалось, что внутри людей чуть ли не больше, чем на улице. Ждали только меня. Обряды уже провели, бабушку переодели в белую кухлянку, привезённую её старшей дочерью и моей тётей из их стойбища. Тётя вышла замуж за оленевода, нарожала четверых детей и жила радостно, не унывая ни перед чем. Сейчас она стояла в дверях комнаты, в которой лежало тело, и бесстрастно, невидящим взглядом, смотрела в окно.
– Тынагыргын! – мама вышла из кухни, порывисто обняла, расцеловала в щёки. – Иди попрощайся.
Я вошла в комнату, трижды обошла вокруг тела, наклонилась к нему, коснулась холодной руки. Потом вытащила подготовленный в машине мешочек с бисером, леской и набором тонких иголок. Пригодится в том мире.
– Пока, бабуль. Я всё запомнила. Увидимся позже, – прошептала я и выпрямилась.
– Идём, – скомандовала мама.
Вереницей все вышли на улицу, вынесли тело, поехали медленно, растянувшись в длинную линию. Уставший от переживаний мозг сопротивлялся, проваливался в полудрёму. Выцеплял отдельные лица, обрывки фраз, сказанных шёпотом, потом уносился в сумрачную даль. Неожиданно поймала себя на том, что ищу глазами того громадного пса, что преследовал меня в Казани. Тут же одёрнула себя – ну откуда ему здесь взяться? Да и преследование его тоже вилами на воде писано – возможно, просто приблудился в наш район и рыскает по вечерам в поисках сердобольных прохожих. Мысленно пообещала себе попробовать прикормить волкоподобного пса.
Студёный ветер обдувал лицо, путал волосы. Я удивилась, когда поняла, что стою в толпе людей. Они словно волны, то поднимали шёпот причитаний, то постепенно смолкали. Время закрутилось спиралью, унося мою горечь за край, туда, где бабушка утешит, погладит по голове шершавой ладонью. Я толком не поняла, как оказалась дома, в своей постели.
Утром проснулась рано. Долго лежала в кровати, глядя в низкое небо. Потом встала, привычно посмотрела на окна интерната, опустила глаза ниже, на бухту Гертнера. В детстве я могла часами сидеть у окна и смотреть на море, на корабли, то входящие, то выходящие из порта, на крупных чаек, снующих вокруг с противными криками. Над городом висели низкие, тяжёлые облака, но над морем небо было чистое, голубое и холодное на вид. Волны блестели на солнце. Я осторожно приоткрыла дверь и тихонько, почти крадучись, доползла до кухни. Мама уже сидела там, обхватив руками парящую кружку. Её чёрные волосы струились по спине, а глаза блестели, отражая свет лампы, из-за чего она казалась моложе своего возраста.
– С добрым утром, мам, – прошептала я.
– Здравствуй, дочь, – мама окинула меня изучающим взглядом и улыбнулась одними губами. – Выспалась?
– Да, – Я подошла к дальней стене, налила себе кофе и уселась за стол напротив мамы. Глаза сами собой нашли распад на Марчеканской сопке, в котором так и лежали на протяжении уже нескольких десятилетий обломки американского самолёта.
– Тына, прости за вопрос, но сны… – мама замолчала, подбирая слова. – Что за сны тебе снятся?
Я вспомнила свои кошмары, наполненные зовом и ветром, срывающим пелену с неба и покров с земли, и упрямо поджала губы, решив не тревожить и так расстроенную маму своими жуткими снами.
– Обычные, мам. Почему ты спрашиваешь? – спросила я, старательно держа голос.
– Ты сказала, что знаешь про бабушку, – мама смотрела на меня пристально, но словно откуда-то из глубины.
– Она мне приснилась прямо перед твоим звонком. Не знаю почему, я поняла, что она… – я замялась, сглотнула ком, но так и не смогла сказать страшное слово «умерла». – Ушла.
– Она оставила тебе кое-что, – мама печально улыбнулась. – Сказала, чтобы ты непременно забрала это с собой.
– Неужели его? – по спине пробежал рой мурашек.
Почему-то появилось волнение, кончики пальцев задрожали, и я прижала их плотнее к глиняному боку ещё тёплой кружки.
Звонок в дверь раздробил пространство. Мы с мамой переглянулись, и я пошла открывать. Открыв дверь, я онемела на несколько секунд, пока не сообразила, что толпа бывших одноклассников не очередное видение, а правда, пусть и неожиданная. Они, не проронив ни слова, ввалились в прихожую и, заняв всё её пространство, сплелись вокруг меня в кокон. Кто-то пихнул в руки свёрток, над ухом прозвучали приглушённые слова поддержки. Когда мы наконец рассыпались на отдельные личности, дышать стало легче, но пространство прихожей сжалось ещё сильнее.
Мама, будучи мудрой женщиной, появилась из-за спины и, собрав часть курток в охапку, отнесла их в комнату, после чего подтолкнула нас туда же. Я побежала на кухню, не успела удивиться расторопности мамы, которая не просто успела пересчитать всех прибывших гостей, но и налить всем чаю. Одноклассники тем временем вытащили из угла стол, разложили его и засуетились – достали из пакетов пироги и блины, конфеты и даже пару упаковок с сосисками.
Беседа стопорилась, переминалась неловкими паузами, но спустя полчаса и новую порцию чая потекла ровным потоком, понесла нас в беззаботные времена детства, школы, студенчества. Когда наступила тишина, Катя Нангаева запела. Вслед за ней сначала неуверенно, но позже в хор запели все. Одну за другой мы спели все песни, которые пели на школьном выпускном, и лишь потом замолчали. На столе появилось вино, разговор снова разгорячился, назрел спор о разности технарей и гуманитариев, но стих, когда из комнаты, в которой жила бабушка, послышался гул.
Я не смогла бы спутать его ни с чем, даже если бы захотела, – так гудел бабушкин бубен. Мама заглянула к нам, встретилась