— Кому дедушка, а тебе, скажем, Онисим Петрович. А вопросы будут. Перво: объявись, кто ты за человек? Сказывали — следователь. Взаправдашний? Документ у тебя есть?
Я решил: член сельсовета. Достал удостоверение.
Онисим Петрович полез в карман штанов и извлек самодельный футляр-очешник. Я ожидал, что на его мясистом носу сейчас появятся старинные, перевязанные ниточками или проволокой «дедушкины очки». Но, к моему изумлению, нос старика оседлало изящное пенсне в золотой оправе.
Старик прочитал мое удостоверение, положил пенсне в футляр и несколько смягчился.
— Так. Выходит — всамделишний... Коненшо понынешнему.— И помолчав минутку, вдруг решительно заявил: — Ну, айда со мной!
Припомнив чеховского унтера Пришибеева, я рассвирепел и уже раскрыл было рот, чтобы обрезать старика, но кто-то из мужиков сказал серьезно:
— Сходить нужно, гражданин следователь... Уважь Онисима Петровича.
И два-три человека одобрительно поддакнули.
Я зажег спичку, отыскал под столом портфель и не хотя поплелся за стариком. Впрочем, идти пришлось недалеко — через улицу.
Стол, за которым мы сидели в новой небольшой избе, был пуст. Никаких угощений, обязательных для сибирского крестьянина, встречающего гостя.
Мы сидели вдвоем. Жена старика, лишь я переступил порог, не поздоровавшись, накинула на плечи шаль и ушла из дому, наверное, к соседям.
От этого нерадушия стало мне совсем тягостно...
Онисим Петрович, не снимая азяма, посидел против меня молча минуты две-три, потом сходил из кухни в темную комнату-горницу, позвенел там сундучным замком и, снова войдя в кухню, положил на стол массивный серебряный портсигар с золотыми монограммами. Час от часу не легче!
— Балуйся! — сказал старик.— Сам я не курящий.
Я открыл портсигар и обнаружил в нем десятка полтора старинных дореволюционных папирос с желтыми мундштуками. Курить эти папиросы было невозможно — табак зацвел и зеленел плесенью... Я положил папиросу обратно.
— Спортились? — равнодушно спросил хозяин и зевнул,— Что ж... давно лежат... Как вас звать-величать?
Я сказал.
— Так... Вот, стало быть, слушайте, Егорий Александрович. Годков вам будет от силы два десятка с пятеркой. Ну, может, с восьмеркой. И выходит, вы мне вроде внук… Понятно? Так слушайте и не перебивайте. Кто вы такой есть? Вы есть — власть! Следователь! — он поднял к потолку черный, похожий на сучок, указательный палец.— Большие права тебе отпущены! А кому много дадено, с того много и взыскивается. Понял?!
Голос старика становился все строже, а глаза так и сверлили.
— А как ты себя оправдываешь? Первое: едешь сам-один на уросливом коне, с которого весь район смеется. Кучера-повозочного с тобой нет. Это не диво, что ты, скажем, сам сумеешь коня запречь и распречь, и приставить, и обиходить. Это тебе не в прибыль, а в убыток. Народ в тебе не ямщика хотит видеть, а власть ! Умную, строгую. Одно слово — следователь!
Меня снова охватило раздражение.
— Послушай, Онисим Петрович...
Но старик перебил:
— Зови, коли любо, и дедкой. Здесь мы с тобой — сам-друг. У меня безлюдно.
— Слушай, Онисим Петрович,— настойчиво продолжил я,— пойми, что следователь-то я не царский, а народный !
— Вот и именно! Тебя народ возвысил. Народ! Так ты это чувствуй! А о царских-то после поговорим... Дале: приехал ты к нам в Маргары. В сельсовет не заявился, а свернул бог знает куда, к какой избе.— Старик выпрямился и грозно сверкнул глазами.— А ведомо тебе, что в той избе царский полицейский урядник и колчаковский прихвостень проживает? Микешин фамилия. Простила его советская власть. Посидел, посидел, да и цел остался. Только что лишенец... И мерин рыжий — евонный бывший. Нацализировал РИК. Вот и выходит, что ты не на советскую власть, а на мерина полицейского, как бы сказать, оперся... Он и завез тебя куды не след народному-то! Эх! Бить бы тебя, да сам большой вырос!
Он вздохнул и смолк, а я сидел — словно по голове дубиной хватили. От прежней брыкливости моей не осталось и следа. Я не смел поднять глаз на старика. В классово-расслоенной деревне тех лет «гостеванье» советского работника в доме лишенного избирательных нрав — «лишенца», как тогда называли, было чуть ли не равносильно политическому предательству. Вот уж действительно доверился полицейской скотине, черт побери!
— Ты, поди, партейный? — добавил старик.
Я еще больше опустил голову.
— Не клони головушку, не печаль хозяина,— потеплевшим голосом сказал Онисим Петрович,— слушай и вникай. Третья твоя вина: шутки-прибаутки разводил, с девками несурьезно балагурил, никдоты мужикам рассказывал... Я под окошком стоял. Слышал...
Я встрепенулся.
— Ну, здесь-то, какая беда, Онисим Петрович? Ведь я сам — плоть от плоти, кровь от крови...
— Это верно. Человек ты народный. И плотью, и кровью. Видать... А особо должностью. И народа, конешно, чураться не должон. Пришел к тебе кто за советом