— Почему не носишь орден? За что получил?
Грицай смутился. Промямлил:
— Давно еще. Когда партизанил...
— Так... Ну, где расписка?
— Вот: «Я, старший помощник капитана промысловой шхуны «Заря» Войцеховский В. Е., получил от капитана Грицая на выдачу зарплаты команде две тысячи рублей, в чем и расписуюсь».
— Угу! Дай-ка сюда эту бумажку... постой, постой, товарищ капитан, в тресте было написано — для «Зари» две тысячи триста двадцать рублей, а почему же расписка на две тысячи?
— Триста двадцать — это моя зарплата. Я взял.
— А в ведомости расписался?
— Конечно... Впрочем, нет, не расписался. Ведь зарплату принесли на судно за два часа до снятия с якоря… нет, не расписался.
— Как же так, братец?!.. Экой ты, а еще орденоносный капитан!
— Мне не до того тогда было... Сдал я две тысячи Войцеховскому в кают-компании, вернулся в свою каюту после съемки с якоря, смотрю: на полу конверт заклеенный. Поднял, разорвал — анонимка... Пишут, что Войцеховский живет... с моей женой... Жалостное письмо такое... И видать, что кто-то из наших, со шхуны... Прочитал я ту анонимку, и стало у меня перед глазами темно… Вроде туман, только красный... Не на жену обиделся: женщина — что? Она вроде кошки — кто приласкает, к тому и ластится... А Вадимке-подлецу — решил — не жить! Ведь я его на шхуну взял, когда за спекуляцию с Морфлота выгнали. Пожалел, приветил... Долго сидел я так, словно в затмении. Разные мысли в голове мелькали в те часы... Сперва думал — топором пожарным его по башке, только поразмыслил — нельзя. Придется сразу в тюрьму садиться. А как же жена с дочкой?.. Нет, думаю, надо его, гада двуногого, так устукать, чтобы никто никогда не узнал... Тут и вспомнил о браунинге своем, что в Благовещенске хранился. Вахту от Войцеховского принял, а сам смотреть на него не могу и что вокруг делается — не понимаю. Трезвый, а хуже пьяного. Еле-еле за курсом наблюдаю, а туман уже не в башке, а за бортом — зги не видно... А я рукоятку машинного телеграфа на «полный вперед» поставил. Тут и случилось: трах! Зашипела шхуна, загремело все и повалилось... Я совсем потерял голову, ушел в каюту. Разговаривать с Вадимкой не в силах… До утра рвал зубами подушку. Вспоминать и сейчас — стыдно... Ну, утром пробрался в Николаевск, потом на «речника» билет купил и — в Благовещенск... Вот так было, товарищи.
— Хорошо,— сказал прокурор,— хорошо, что ты не сделал страшного преступления — убийства. А теперь все поправится. Супруга твоя, видимо, образумилась... с кем грех да беда не бывает!.. Ну идите, идите оба... А с деньгами выясним, разберемся позже. Только расписку мне оставь.
Допрашивая Грицая формально в качестве обвиняемого, я спросил:
— Были ли вы пьяны в ночь аварии? Откровенно, Грицай. Ведь дело все равно уже решено. Мне это нужно для проверки некоторых обстоятельств. Поэтому прошу, убедительно прошу: только правду!
Он ответил, глядя мне в глаза, торжественно и серьезно:
— Клянусь честью моей партизанской, орденом своим клянусь,- дочкой — был трезвым.
— Хорошо. Еще один вопрос: ну, допустим, пристрелили бы вы этого прохвоста Войцеховского, а... жена?
Как поступили бы вы с ней, если бы пошли на сознательное, обдуманное преступление?..
— Я же говорил уже, у прокурора... Женщина, товарищ следователь, та же кошка: кто погладит — к тому и льнет...
— Значит, не тронули бы ее?
— Люблю я... простил бы. Да я уже простил...— Грицай отвернулся в сторону и глухо спросил: — Что же мне теперь делать, товарищ следователь?
Глаз его я не видел, но по тону почувствовал: скажи ему сейчас что угодно — выполнит. Какое-то душевное опустошение было в голосе...
— Валяйте домой, Грицай, поцелуйте дочку! Небось, соскучились?
Грицай конфузливо махнул рукой, горячо пожал мне ладонь и ушел, а в камеру вошла Валентина.
— Я все слышала,— Валюта поджала губы,— ну и размазня! Гречневая каша, а не боевой партизан! И орден-то ему дали, наверное, за какое-нибудь...
Договорить она не успела. В дверях стоял прокурор.
— Зайди ко мне, следователь...
В кабинете он продолжил:
— Слушай... Расписка, выданная Грицаю Войцеховским, датирована месяцем ранее... Понимаешь? Вот, гляди сюда: деньги были получены на шхуне двадцатого августа, а расписка датирована... двадцатым июля. Зарплата — капитан Лукьянов сообщает — так и осталась невыданной до сего времени. Одно из двух: или Грицай деньги пустил на ветер, а отчитался перед нами с т а р о й недействительной распиской, или... Войцеховский, видя, что капитан в состоянии полной депрессии, воспользовался этим обстоятельством и написал расписку, намеренно датировав ее... прошлым месяцем, а деньги после побега Грицая с судна — присвоил. Понимаешь, какая петрушка?.. Как только «Заря» вернется из рейса — немедленно, еще на рейде,— обыск и арест Войцеховского!..
— А если первый вариант?
— Не верю!.. Не может быть. Не