Он страдальчески вздохнул, и тут по гостиной прокатилось разноголосое: «Просим!» Эдуард откашлялся и, бросив еще один взгляд в зеркало, прочел стих — о прекрасной запертой в зеркале даме, одинокой, но сильной. Герой влюбился в нее с первого взгляда, но вместе им быть было не суждено, ведь ему не попасть в зазеркалье, а ей — не выйти из него. Стих был коротким — Сильвия подозревала, что сокращенным, — очень напыщенным, но до странности трогательным. Она запомнила каждую строчку и позже, ночью, переложила его на музыку, заставив Эдуарда краснеть и умолять ее прекратить.
Тогда же Сильвия вновь встретила в зеркале взгляд Вероники. Девочка хмурилась и теребила застежку перчатки, за что тут же получила нагоняй от опомнившейся графини.
А Сильвия задумалась.
Если Вероника ее видела, то почему не попыталась, как Эдуард, заговорить? Почему никому ничего не сказала?
И самое главное, если Вероника ведьма, то почему терпит такое обращение? Не донимал ее только Эдуард, да еще отец, который вовсе девушку не замечал. Юной леди доставалось от матери, ее подруг и их дочерей. Над Вероникой смеялись даже горничные. Сильвия не представляла, как, обладая силой это изменить, можно быть такой кроткой.
Скорее всего, дар в Веронике, как и в ее отце, спал. Или девочке не досталось даже капли эльфийской крови, если ее мать, которая мужа терпеть не могла и не скрывала своей неприязни, родила ее от кого-то другого. Не всем же леди прелюбодействовать с эльфами.
Сильвия наблюдала за Вероникой, подмечала, как она двигается, что говорит, ее манеру теребить перчатку и заламывать руки, пока мать и гувернантка не видят. И думала, как вселится в нее. Если изменить заклинание, если использовать кровь Эдуарда, взятую добровольно — Сильвия была уверена, что сможет его уговорить, — если все обставить так, что он не умрет и не застрянет в зеркале… Тогда погибнет только Вероника, а Сильвия займет ее тело.
Что скажет Эдуард, когда узнает? А он непременно узнает, долго притворяться забитой девчонкой Сильвия не собиралась. Эдуард любит сестру, он увидит пустое зеркало, сложит два и два и… «Уж, конечно, не обрадуется, — думала Сильвия. — И что? Почему меня волнует его мнение?»
— Пожалуйста, не хмурьтесь. — Эдуард отвлекся от мольберта и сам нахмурился. — Вы повернули голову. Верните как было, прошу вас.
Сильвия досадливо сжала губы, но снова повернулась к клавишам фортепиано. Эдуард задумал нарисовать ее портрет. Не эскиз в альбоме, как раньше, а картину на холсте, красками. Сильвия играла длинную сложную увертюру, посматривала в окно на растущую луну и кусала губы. Скоро. Еще день-два, в крайнем случае три, и придется что-то решать.
Почему она сомневается? Что мешает ей поступить с Эдуардом так, как было задумано? Пусть отправляется в зазеркалье и живет, как Сильвия сейчас. Что в этом плохого? Он же не умрет, он будет жить — просто в клетке. Ну и что? Он сам, женившись, посадил бы свою избранницу в клетку брака и поместья. Почему Сильвии кажется, что она поступает несправедливо, неправильно?
— Вы снова хмуритесь. Последние дни очень часто. Время со мной для вас так тягостно? — спросил Эдуард, откладывая кисть и снимая фартук.
Не прекращая играть, Сильвия натянула фальшивую улыбку и, обернувшись, покачала головой.
— Не делайте так, пожалуйста, — попросил Эдуард, придвигая стул и устраиваясь рядом. — Не нужно улыбаться только для того, чтобы я почувствовал себя лучше. Что вас беспокоит?
Крышка фортепиано над струнами была закрыта — Сильвии не хотелось снова разбудить музыкой весь замок, ведь последнее время ее игру стали слышать и домочадцы, и слуги. Наверное, из-за растущей луны.
На крышке лежали листы бумаги и чернила. Сильвия потянулась к ним и написала: «Вы думаете, меня заколдовали?»
Эдуард улыбнулся ей. Лунный свет странно отразился в его глазах, а юный Солсбери осторожно взял ее за руку — она почувствовала тепло, настоящее человеческое тепло — и, наклонившись, поцеловал ей пальцы.
Его губы были горячими и мягкими. Сильвия не поняла, кто из них потянулся первым, но их губы соприкоснулись, и впервые она смогла понять свою мать. Если тот эльф целовался так же, за это стоило умереть.
Впрочем, момент слабости быстро прошел. Сильвия оттолкнула Эдуарда и, забыв, что он не слышит, воскликнула:
— Как вы смеете?!
Он, конечно, рассыпался в извинениях. Сильвия не стала их слушать, она поднялась, отошла к окну, за которым виднелась отражающаяся в зеркале часть сада, и повернулась к Эдуарду спиной.
Увы, у него не хватило такта уйти.
— Кто сделал вам однажды больно, Сильвия? — тихо спросил Эдуард, подходя к ней.
Сильвия обернулась и долго смотрела на него, окутанного лунным светом, уже похожего на призрака. Потом прошла мимо, к столу, и написала: «Вы же меня совсем не знаете».
Эдуард улыбнулся и тоже подошел к столу.
— Вы любите музыку, особенно грустные, печальные мелодии. Чамри ваш любимый композитор, вы играете его и Мольдини. Вы умерли примерно тридцать или сорок лет назад, а до этого были замужем, хотя вам не исполнилось и двадцати. Вам нравятся яркие цвета, вы не любите розы, они для вас слишком простые — наверное, раньше вам часто их дарили? Когда вы хмуритесь, у вас появляется милая морщинка вот здесь. — Эдуард коснулся своей переносицы. — А когда смеетесь, ваш смех… Впрочем, вам не нравится сравнение с колокольчиком. Слишком банальное? Вы не любите поэзию, ваш досуг не занимают книги. Вы сильная — за все эти годы в зазеркалье вы не сошли с ума, и я ни разу не услышал от вас жалобы или мольбы о спасении. Вы сирота, или в вашей семье вас не любили. Нет, пожалуй, все-таки сирота, ведь, будь у вас близкий человек, вы бы попросили меня разузнать о нем.
«Алистер, — торопливо написала Сильвия, и Эдуард замер. Она хотела, чтобы он замолчал, не могла его больше слушать. — Скарборо».
— Ваш муж? — Взгляд Эдуарда стал острым, внимательным, а в его голосе Сильвия с удовольствием услышала ревность. — Хорошо. Я о нем узнаю.
— У меня для вас печальные новости, леди Сильвия, — сказал Эдуард два дня спустя.
Все это время он не показывался в гостиной, и она успела мысленно проклясть и его, и себя. Как глупо было бы обрести шанс освободиться и тут же его потерять. И как глупо чувствовать по этому поводу облегчение.
— Я не знаю, как вам сказать, чтобы не расстроить, — продолжал Эдуард. Давно наступила полночь, в гостиной горела одна свеча. — Алистер Скарборо умер двадцать лет назад. Возможно, вас утешит, что погиб он как герой. На войне. Наверное, вы не слышали, но мы уже двадцать лет воюем с…
Сильвию не волновало, с кем снова воевала ее славная империя. В ее время дни мира можно было по пальцам пересчитать. Герой. Злобный болван Алистер, который запер ее в чулане и забыл там на три дня, погиб как герой. Что ж, Сильвия знала, что жизнь несправедлива.
«А если ты это заслужила? — шепнул внутренний голос. — Своих сестер, твоих кузин, он не трогал».
«Не смел», — мысленно ответила Сильвия. Алистер издевался над слабыми, доставалось ей и слугам. Будущему лорду Скарборо не перечил никто, а его отец, дядя Сильвии, закрывал на такие забавы глаза.
«А ты, конечно же, невинна», — со смешком добавил тот же внутренний голос, и Сильвии вспомнились три ее мертвых мужа. Наверное, им тоже хотелось жить, наверное, они тоже считали несправедливым умереть из-за того, что молодая жена соблазнилась их деньгами и титулами.
— Он не был вашим мужем, — заметил Эдуард, наблюдая за Сильвией. — И даже любовником не был.
Сильвия подняла на него взгляд.
— Вы его ненавидели, — добавил Эдуард.
Сильвия кивнула. Она уже