Вспоминаю то самое странное ощущение по спине, и это снова заставляет меня коснуться места укуса. Ничего не понимаю. Гадюки так себя не ведут.
– Я старалась как можно быстрее извлечь яд из раны, – продолжает мама и аккуратно приподнимает мои волосы, осматривая рану, – но боль и отёк ещё остались. Будем молиться, чтобы они скоро прошли.
А это что такое?
Я случайно бросаю взгляд на свою левую кисть. Не могу понять, что я вижу, и прикасаюсь к ней второй рукой.
Чешуя. Это чешуя. Как у змеи.
Тру пальцами эти пятна. Затем ещё раз, сильнее. Не помогает. Задираю рукав. Такими же пятнами разного размера змеиная кожа покрывает моё предплечье.
– Что со мной? – Меня начинает колотить.
Осматриваю вторую руку – то же самое. Делаю попытку встать.
– Қызым, тебе нужно лежать!..
Мама пытается поймать мою руку, но я уворачиваюсь, встаю, иду, покачиваясь, к сундуку, где лежит моё зеркало, и смотрюсь в него. На секунду успокаиваюсь: лицо осталось прежним, только стало более округлым из-за отёка. Кручу головой налево и направо, поднимая подбородок выше, и замечаю чешуйчатые пятна в области укуса и ближе к затылку. Боюсь представить, что теперь стало с остальными частями моего тела.
– Что со мной? – повторяю я свой вопрос и оборачиваюсь к своим.
Мама только вздыхает и молчит.
– Мы не знаем, – низким голосом отвечает отец. – Твоя мать не знает. Послали за баксы из соседних аулов – никто не знает. Ждём сокола от Старшей.
– Пока не вернулся, – тихо кивает Толе.
Отбрасываю зеркало и падаю в объятия отца. Он с радостью принимает меня, расслабляет мышцы, из-за которых всегда кажется горой, и тихо покачивает.
– Я проклята, да? – бубню я, уткнувшись лицом в его грудь.
– Нет. Нет-нет, – решительно отвечает мама. – Ни один из моих ритуалов этого не показывает. К тому же, змея была белой.
Я внезапно вспоминаю, что упала без сознания прямо перед своим женихом.
– А где… где Ыбырай? – спрашиваю я.
Отец приглушённо рычит. Мама отводит взгляд. Это не к добру. Толе мягко дотрагивается до моего плеча, и поворачиваюсь к нему.
– Он уехал.
– То есть как? Без меня?
– Он увидел на тебе змеиную кожу и… – Толе напряжённо выдохнул. – И сказал, что не вернётся.
В груди защемило.
Наверняка, он сказал не так. Из его уст полились другие слова. Грубые и обидные. Какие я и слышала отовсюду в свой адрес последние шесть лет. Никто. Чужая. Прокажённая. Покинутая. Забытая.
Теперь ещё и страшная.
– Простите меня, – обращаюсь я к родителям и падаю на колени.
Я понимаю, какой позор теперь навис над нашим родом: дочь баксы без магических сил, а теперь ещё и брошенная невеста. Мне не отмыться от этого. И я не знаю, как теперь восстановить честь моей семьи.
Отец молчит. Молчит и мать.
– Да как вы можете?! – вспыхивает Айдар, подходит ко мне и поднимает с колен. – Она не виновата.
– Мы не знаем, кто виноват, а кто нет, – отвечает отец, и от его голоса стынет кровь. – Может, не появись ты тогда у рощи с той проклятой шубой, Беркут прилетел бы к Инжу!
Айдар хмурится.
– Аса́н, – мама касается руки папы, чтобы немного остудить его пыл.
– Что «Асан»? Слухи обо всём этом уже разлетаются по степи. Как же наша дочь, Арда́к? Что теперь будет с ней? Что будет с нами?..
Отец задавал вопросы, на которые никто не знал ответа. Поэтому мы молча переглядываемся, пока в дверях не появляется подручный папы с соколом на предплечье.
– Послание от баксы-Старейшины, господин.
Папа отвязывает записку от лапки сокола, от чего он нетерпеливо переминается. Когда кожаные шнурки отпускают свёрнутую в рулон бумагу, отец передаёт её маме.
– Хвала Тенгри, – вздыхает мама. – Сейчас посмотрим.
Она раскручивает записку и бегает глазами по рунам.
– Что она говорит, Ардак? – нетерпеливо спрашивает отец.
Мама хмурится. Взгляд её становится тяжёлым и задумчивым.
– Мама?
– Ерлик побери… Она ничего не знает.
Мама отшвыривает в сторону записку и начинает беспокойно ходить по юрте. Я обречённо падаю на постель. Губы дрожат. Если даже Старшей духи не отвечают, что теперь будет?
– Қызым, мы разберёмся со всем этим. Не знаю, как. Отправлю соколов к горным аулам, что ближе к Тенгри. Может, тем баксы что-то известно.
– Так ты позволишь новости разлететься ещё быстрее! – возражает отец.
– А что прикажешь делать, Асан? – повышает голос мама. – И дальше держать её взаперти? Изгнать?!.. Я хотя бы как-то пытаюсь помочь, ты же не делаешь ничего!..
Они ссорятся. Из-за меня. Я не выдержу этого. Я не должна быть здесь.
Чувствую, как к горлу снова подкатывают слёзы. Разворачиваюсь к выходу и, найдя глазами какую-то верхнюю одежду, накидываю её на голову и плечи и выбегаю наружу.
– Инжу! – пытается поймать меня за руку Айдар, но я всё равно ускользаю.
Солнце уже зашло, но небо ещё отливает оттенками оранжевого и сиреневого. Я бегу к дереву с лентами, у которого молилась вчера ранним утром. Я знаю, что мои молитвы не помогут. Духи меня оставили, я смирилась с этим. Мне просто нужно побыть одной. Аулчане на пути отшатываются от меня в сторону. Они боятся меня.
Только добежав до места, позволяю себе отдышаться и заплакать. От обиды. От безнадёжности.
Почему я? Что я сделала не так?
Смотрю наверх, на ветви, на которых от ветра колышутся разноцветные лоскутки. Здесь никто не слышит мои молитвы. Но говорят, что чем ближе ты к Небу…
Я замираю от внезапного осознания. Если я останусь здесь, ничего не изменится. Всю жизнь чахнуть взаперти? Я не готова. В лучшем случае меня отравят или ко мне подошлют убийцу, чтобы народ успокоился. В худшем – сделают что-то с моими родными. Мне совершенно точно нельзя здесь оставаться.
Я слышала, что далеко на юго-востоке, в землях Волчьего ру, аулы кочуют не так, как мы, живущие на равнинах. С наступлением весны мы перемещаемся с юга на север, осенью – обратно. Жители аулов, что живут близко к горам, летом поднимаются наверх, где трава изобилует таким разнообразием, что бока скота к осени лоснятся от полноты. Те жайла́у23 находятся в горах, самых высоких в ханстве. Не зря их называют Танирта́у24. А значит, что они находятся ближе к Небу, ближе к Тенгри.
Мне нужно ехать туда.
И пусть никто не обещает мне, что мои молитвы будут услышаны, я ухватилась за эту мысль как за единственную нить, которая, возможно, приведёт меня к ответам. Всё лучше, чем прозябать в родительской юрте в ожидании смерти. Даже если меня не убьют, я точно сойду с ума.
Вернувшись в дом, я молчу и делаю как можно более отрешённый и холодный вид, и меня никто не донимает расспросами. Не знаю, что за словесные баталии здесь были в моё отсутствие, но Айдару позволили переночевать у нас. Правда, за ужином в юрте висит тишина: никто друг на друга не смотрит, но все молча жуют.
У меня нет особой охоты есть, но я стараюсь набить живот: кто знает, когда в следующий раз мне удастся поесть так же плотно. Пока горит свет внутри, я подмечаю, где что лежит и что я могу взять с собой. Заранее перед сном и незаметно для всех готовлю одежду в путь: чистое платье, шерстяной шапан, пояс, шубу… Замечаю лук на стене: стреляла я неплохо, и, возможно, мне даже удастся подстрелить кого-нибудь.
От мыслей, что сейчас, когда все уснут, я уеду, у меня холодеет всё внутри. Скажу им, и они точно начнут меня отговаривать. Нет, так будет лучше для всех. Поэтому, притворяясь спящей, я жду, когда юрта наполнится спокойным сонным сопением. Дождавшись момента, хватаю стопку одежды, лук со стрелами, вяленое мясо с остатками хлеба, курт и бурдюк для воды. Бросаю взгляд на правую сторону юрты, где на стене висит отцовская конская упряжь и кинжал. Своего у меня нет. Надеюсь, отец