— Если я не скажу тебе правду, Ийя Ротими, то никто не скажет. Ты поступаешь неправильно. Что тебе сделала эта девочка? Я никогда не видела, чтобы ты с ней играла, ни разу. Подумай о ее Создателе и прекрати так себя вести. Я видела, как ты сажала ее на колени и отодвигала подальше от себя. Нехорошо это. Это все из-за ее болезни? Что ж, никто не умеет предсказывать будущее. Ты мать, ты должна о ней заботиться; это твоя задача. А будет ли она жить или умрет, решать Господу. Не думай о ней как о мертвом ребенке. Не поступай так.
— Прежде чем назвать улитку слабой, попробуй привязать к спине свой дом и таскать его неделю, — ответила я. Мне казалось странным, что Ийя Болу, чьи дети никогда не умирали, считает нормальным указывать мне, как жить. — Да и вспомни, когда твои дочери были такого же возраста, как Ротими сейчас, они у тебя ползали без присмотра в коридоре.
Ийя Болу нахмурилась и натерла лицо ночным кремом.
— Хочешь оскорбить меня и заставить замолчать? Я знаю одно: ты должна перестать наказывать Ротими за смерть… тех, других.
— «Тех других» звали Оламида и Сесан. И я тебя не оскорбляю. Аби, ты же сама разрешала им ползать в том коридоре.
Ийя Болу встала, подошла к своей кровати и села.
— Но я кормила их, когда они хотели есть, и обнимала, когда они плакали. Ийя Ротими, я не хочу ковырять свежую рану. Я просто говорю, что другой матери у нее не будет, а у тебя пока тоже других детей нет.
Я ни за что не наказывала Ротими. Я просто считала, что она долго не проживет и все равно не запомнит, что я делала или не делала. Я верила, что рано или поздно она умрет, как другие мои дети, и готовилась к этому моменту, заранее привыкала к роли бездетной. Думая о ее смерти, я лишь надеялась, что она не будет мучиться. Я не обнимала ее, потому что оберегала себя. Со смертью Сесана и Оламиды часть меня всякий раз умирала, а поскольку я не хотела умереть совсем, когда Ротими не станет, я держалась от нее на расстоянии.
— Ты велела горничной солгать мужу и сказать, что мы уже уснули. Вы поссорились?
— Даже зубы во рту иногда нет-нет да прикусят язык.
— Ийя Ротими, сколько же ты знаешь поговорок. Спокойной ночи, о джаре.
Она отвернулась и натянула на голову одеяло.
В четверг я осталась одна дома с горничной. Брат Ийи Болу с женой ушли на работу, Ийя Болу отправилась на рынок за подарками детям. Вечером должна была приехать будущая невеста; она работала преподавателем в Университете Джоса. Я читала старую газету, когда вошла горничная и сообщила, что мне звонят из Лагоса.
— Я же велела тебе сказать ему, что занята.
— Мадам, он говорит, это срочно. Ваш ребенок заболел.
Я отложила газету и пошла в гостиную.
— Йеджиде, — сказал Акин, когда я взяла трубку, — Ротими потеряла сознание.
Я рухнула в кресло. Все это время мне казалось, что я готова услышать новости о смерти Ротими или узнать, что она умирает, ведь я была далеко и отдалилась от нее физически и эмоционально. Но много ли мы знаем о себе? Можем ли предсказать, как поступим в той или иной ситуации, пока ситуация не наступит? С самого ее рождения я готовилась к худшему, но за всю жизнь не смогла бы подготовиться к удару, который обрушился на меня в тот день, когда весь мир поплыл перед глазами.
— Ей надо в больницу, — сказала я.
— На улицах стрельба, Йеджиде. Тут везде военные. Они стреляют в толпу. Она кричала, а потом вдруг перестала. А потом я… я пытался ее растормошить, но она не реагирует. Но она дышит. Она все еще дышит.
— Ей надо в больницу.
— Что еще можно сделать? Что можно сделать прямо сейчас? Йеджиде? Йеджиде? Ты меня слышишь? Что мне сейчас делать?
— Ей надо в больницу.
— Ты можешь что-то другое сказать? Нас могут подстрелить; там кого-то уже убили. Что еще можно сделать? Йеджиде? Ты знаешь, что еще можно сделать? Тебя обучали экстренной помощи, когда ты была в больнице с Сесаном? Йеджиде?
Остаток жизни Ротими пронесся у меня перед глазами.
— Я не вернусь.
— Что ты такое говоришь?
— Я не вернусь в Илешу. Я не вернусь к тебе.
— Что ты такое говоришь? Слушай, мне надо идти. Я позвоню вечером и скажу… и скажу.
После того как он отключился, я еще долго сидела в чужой гостиной и прижимала к уху телефонную трубку. Хорошая мать дождалась бы неизбежного звонка, вернулась в Илешу, приняла гостей и соболезнования, как и положено скорбящей хозяйке дома. Хорошая мать исполнила бы свою роль, хотя ее дочь уже умерла, и лишь после этого ушла бы от мужа. Но я устала, и в Илеше меня больше ничего не держало. У меня оставался салон, но из-за одного лишь салона я не стала бы возвращаться в город, где жил Акин. Мне претила сама мысль, что придется еще раз проехать мимо больницы Уэсли Гилд, увидеть детей, одетых в такую же школьную форму, что носил Сесан, когда был жив. И я поступила по-своему.
Я выпила два стакана воды и пошла в комнату, где поселили нас с Ийей Болу. Взяла только сумочку. В ней было все необходимое: чековая книжка, ручка, блокнот, наличные деньги, которые я привезла с собой в Баучи, и единственная фотография матери, которая у меня сохранилась. Я оставила записку на кровати Ийи Болу. Ее невестка наверняка прочтет первой и объяснит, что я уже не вернусь.
Я вышла на улицу и поймала такси, ехавшее в сторону автобусной станции. Слезы застилали глаза, и, садясь в такси, я чуть не споткнулась. В тот момент мне пришлось признаться, что я потерпела неудачу. Ротими тоже забрала с собой часть меня. Я вышла из такси и вытерла слезы, чтобы прочитать таблички с направлениями автобусов. Я знала, что никогда не забуду Ротими и не смогу стереть ее из памяти, как мне того хотелось.
Я села на автобус в Джос. Я слышала, что это самый красивый город в Нигерии, и всегда мечтала там побывать. Со временем я пойму, что мои дети не только забрали