Он пробежался взглядом по гримерке и, найдя телефон Вики, лежащий на столе, ткнул в него пальцем:
— Вот, посмотри в своем аппарате!
Вика повернула голову, но вместо телефона ее взгляд опустился на осколки злополучной вазы. Она резко повернулась к директору и шагнула в сторону, пытаясь прикрыть это неприглядное зрелище своим хрупким телом.
— Не нужно, — тихо проговорила она, сцепив руки за спиной.
Директор ухмыльнулся.
— Меня зовут Федор Михайлович. Хоть я почти не беседую с артистами театра, прискорбно, когда они меня не узнают.
Вика пристыженно перевела взгляд на открытую дверь и увидела фигуру, мелькнувшую в коридоре.
«Разве сейчас не поздняя ночь? В театре есть кто-то еще в такое время?»
Она вытянула шею от любопытства. Теперь ей отчетливо слышался смех, разговоры и шелест платьев в соседних гримерках.
— Ладно, проехали. — Директор вздохнул. — Вернемся к твоему соло.
Не успев снять с лица замороженную маску заинтересованности в происходящем за пределами гримерки, Вика глупо уставилась на директора. Он снова вздохнул.
— Со-ло! — отрывисто пробасил он.
Теперь все внимание балерины было приковано к директору. Она кивнула и тихонько присела рядом на диван, выжидающе сложив руки на коленях.
— Я видел выступление сегодня, и однажды мне удалось стать свидетелем репетиции твоей сольной постановки. Хочу, чтобы ты завтра ночью вышла на сцену перед особыми зрителями.
Вика подалась вперед.
— Что за особые зрители?
Директор помахал рукой, словно пытаясь прогнать надоедливую муху, и покачал головой:
— Это неважно. — Он направил указательный палец прямо на нее. — Важно, что ты будешь сольно выступать. Перед тысячью зрителей.
Пока он произносил это, его глаза превратились в согревающие душу полумесяцы. Он опустил руку и откинулся назад, снова схватив зубами сигару и напыщенно подняв голову.
Вика поерзала.
— Подождите. То есть я действительно буду выступать на сцене одна? Только я? — она положила руку на грудь.
Директор величественно кивнул. Лицо балерины озарилось радостью и предвкушением. Она начала взволнованно перебирать руками и вдруг застыла.
— А когда я, говорите, должна выступить?
— Завтра в полночь, — уверенно сообщил он. — Точнее, уже сегодня.
Он поднялся с дивана и пошарил по карманам.
— Вот, возьми, будешь по вечерам репетировать номер. — Он протянул ей ключ от балетного зала. — Каждую полночь тебе предстоит его показывать нашим особым зрителям.
Вика суетливо выхватила ключ и вернула руки на колени, крепко его сжав.
— Ну, я пошел. В костюмерной найдешь себе подходящий наряд. Если что, попроси помощи у девочек. — Он засунул руки в карманы и зашагал к выходу.
— Спасибо! — крикнула ему вдогонку балерина.
В ответ он просто помахал рукой, даже не обернувшись. С пустым выражением лица Вика рассматривала ключ в руках. Произошедшее казалось миражом, вызванным обезвоживанием.
— Ой! Какая ты худенькая! — В дверном проеме появилась напудренная дама с перьями в волосах. Шурша своим пышным платьем, она быстро подошла к Вике и мягко прихватила ее за подбородок. — Но такая симпатичная!
— Так вот как выглядит наша юная прима! — В гримерку ворвался громкий голос мужчины. Вика удивленно повернула все еще сдерживаемое напудренной дамой лицо в его сторону. За дамой стоял мужчина средних лет, а за ним — хвост любопытных незнакомых артистов, что толпились в узком проходе и тихо перешептывались, разглядывая сидящую на диване балерину. Все они были разодеты в костюмы из разных эпох: на ком-то был вычурный туалет восемнадцатого века, а на ком-то — сдержанные наряды двадцатого. Вика осторожно убрала руку напудренной дамы и неуверенно спросила:
— Простите, а вы кто?
Отовсюду послышался веселый хохот артистов.
Мужчина средних лет гордо уперся руками в бока, а напудренная дама величественно выпрямилась и положила приоткрытый веер себе на грудь.
— Мы — вечные таланты Большого! — громко продекламировала она. — И теперь ты — одна из нас, дорогая юная прима.
Улыбающиеся уголки глаз дамы напоминали лучики солнца — того самого, которое никогда не могло согреть вечно мерзнущую Вику. Отчего-то именно сейчас, ночью, не знающей света солнца, Вика наконец чувствовала тепло.
* * *
Сумбурная ночь сменилась вечерними сумерками. Почему-то Вика не могла вспомнить, что делала днем. Казалось, что как только ей удалось выпроводить последнего гостя из бесконечного потока артистов, желающих познакомиться с юной примой, сразу же наступил вечер, запланированный на репетицию соло.
Наряженная для выступления балерина сидела в гримерке, ожидая выхода на сцену ровно в полночь — ни минутой раньше, ни минутой позже. Вика на удивление не испытывала ни знакомого сосущего в желудке голода, ни боли в ногах. Она ощущала небывалую легкость и волнующее предвкушение ночи.
Из размышлений ее вырвал стук в дверь.
— Войдите!
— Ну что, юная прима, готова? — весело пропел директор, стоя в проходе с сигарой в зубах.
— Федор Михайлович, вы когда-нибудь покидаете театр?
— Дорогая, ну конечно нет! — рассмеялся директор. — Театр — это мой вечный дом.
Чуть дрожащей рукой Вика потянулась к стакану с водой.
— Волнуешься? — спросил Федор Михайлович.
Балерина кивнула. Комнату наполнил задорный смех директора.
— Знаешь, театр для нас, его работников, — дом, который покинуть так или иначе уже невозможно. У тебя будет очень много времени, чтобы понять это, — многозначительно произнес он.
Вика застыла, глядя на свою руку, замершую над стаканом. Еще одно осознание пронзило ее: на самом деле и вода ей больше не нужна, ведь жажда осталась в прошлом. Повисло молчание.
— Ну что ж. — Директор секунду неловко постоял, затем резко развернулся и громко выкрикнул: — Ни пуха ни пера!
— К черту, — прошептала Вика.
Балерина перевела взгляд на настенные часы.
23:52. Пора выходить.
Длинный, казавшийся ранее пустым и мрачным, коридор к сцене теперь был наполнен жизнью. Каждый встречающийся на пути артист весело похлопывал Вику по плечу и желал удачи. Они тоже готовились к выходу для особых зрителей, посещающих театр только ночью. Хоть Вике и не рассказали подробно, кем были те зрители, она была уверена, что это необычные люди, которые почему-то не могут попасть в театр при свете дня.
За плотным занавесом были слышны оживленные разговоры. Огромная сцена принадлежала только ей одной и оттого казалась еще больше. Порванный подол платья местами оголял длинные белые ноги, уверенно стоящие на пуантах. Она была готова к открытию портьеры.
Сотрясающий