ХРОМИРОВАННЫМ ШЛЕМ
— Папа, — сказала Виджет.
— Да, дорогая, — ответил я, не отрывая глаза и мысли от журнала, который читал в тот момент.
— А когда у меня была большая-большая кукла, больше меня, и она стала вдруг смеяться надо мной и дала мне горсточку мармеладных бобов?
— Да, дорогая, — сказал я.
— Так когда это было?
— Когда было что?
Виджет неодобрительно пощелкала язычком.
— Я спросила, когда у меня была кукла, больше меня, которая могла смеяться и разговаривать, и она дала мне мармеладные бобы?
— Кукла? — невнятно пробормотал я. — У тебя никогда не было такой куклы. У тебя была два года назад кукла, которая говорила не только «мама», но и «папа».
— Но я точно помню вкус мармеладных бобов.
Я вздохнул, чувствуя, что разговор становится непродуктивным.
— И почему ты столько говоришь?
Это был риторический вопрос, но Виджет склонила голову на бок и тщательно обдумала его.
— Я думаю, потому, что я еще не знаю столько длинных слов, сколько ты и мама, — ответила она, снова отвлекая меня от журнала, — поэтому мне приходится говорить много коротких.
Я улыбнулся ей, и она кивнула, подтверждая свое успешное вторжение между мной и тем, что я читал. Затем превратила свою победу из абстрактной в конкретную, подбежав и прыгнув мне на колено, прямо на лежавший там журнал.
— А теперь расскажи мне о кукле и мармеладных бобах.
— Виджет, у тебя никогда не было такой куклы.
— Нет, была!
— Нет… — я оборвал себя, потому что это могло длиться часами.
— Расскажи мне о ней подробнее. Может, я и вспомню.
— Это была большая кукла. Я хотела положить ее спать в кроватку Сьюзи, — Сьюзи была у Виджет Игрушка Номер Один — ужасный бледно-голубой безухий кролик. — Но кукла была такой большой, что ноги ее не входили. Я хотела их подрезать, чтобы они вошли, но кукла вдруг подняла руки, откинула одеяльце, засмеялась надо мной и сказала, что у меня забавный нос. Я подпрыгнула и хотела убежать, но она позвала меня. Она сказала: «У меня для тебя есть презнет». А потом достала из кармана и дала мне презнет. Это были мармеладные бобы. А носила она красный педерник.
— Значит, она была в красном переднике и дала тебе какие-то мармеладные бобы. А знаешь, что я теперь сделаю? Я поужинаю и… Ого!
Я воскликнул «Ого!», потому что увидел в дверях гостиной жену. Она стояла с испачканными мукой руками и кончиком носа и, склонив голову набок, слушала нас. Я поймал ее взгляд и увидел в нем просьбу продолжать разговаривать с Виджет. Я усмехнулся. Кэрол всегда совала нос в то, что говорила Виджет, а потом толковала ее слова по Фрейду, Юнгу и Уотсону.
— И я думаю, — сказал я, — кукла назвала тебе свое имя?
— Я не спрашивала ее.
— Любимая, — тут же вмешалась Кэрол, — у тебя же есть имена у всех твоих кукол.
— Я… Привет, мама! Нет, эта кукла была отличной. И она не была моей куклой. Это яа была ее куклой.
Кэрол озадаченно взглянула на меня.
— Виджет, и ты, правда, помнишь об этом?
— Да.
— Ты просто выдумываешь.
— Нет, не выдумываю. Я правда и правда помню. Только не могу вспомнить, когда это было, — очень терпеливо ответила она. Поэтому я спросила папу.
Я было заговорил, но Кэрол прервала меня.
— Она была давным-давно?
— Кукла? — Маленький лобик Виджет сморщился от усилий вспомнить. — Я не знаю.
— Виджет, детка, послушай. Ты говоришь, что положила ее спать в кроватку Сьюзи.
— Да, в кроватку Сьюзи, но она была такой длинной, что ноги не входили.
Внезапно я понял, куда вела Кэрол. Виджет получила эту кроватку в подарок на день рождения девять месяцев назад.
— А что тогда было на тебе? — продолжала Кэрол.
Виджет прикрыла глаза.
— На мне… было… м-м… Да, мое платье от тети Мари, с розовыми пампушками!
— Мари прислала его месяца четыре назад, верно? — спросил я.
Кэрол кивнула и продолжала:
— А когда ты впервые вспомнила о кукле?
— О, опосле обеда, — без колебаний ответила Виджет. — Когда мне сушили волосы под кроминным шлемом.
— Переведи, — попросил я жену.
— Хромированный шлем, — сказала Кэрол. — Я взяла ее в салон красоты, там ей промыли волосы, пока я занималась покупками. Ей это понравилось. И она крепко заснула во время сушки. Я запомнила это, потому что, впервые за ее короткую жизнь, она в тот день не сказала и десятка слов подряд.
— Ну, наверное, ей все это приснилось.
— Ну, наверное, мне совершенно не приснилось, — спокойно сказала Виджет. — Сны всегда расплываются. А я точненько помню ту куклу.
— Годфри, садись, — быстро сказала Кэрол, когда я начал подниматься с кресла — мне не нравилось, когда кто-нибудь начинал мне категорично противоречить, даже если это была моя родная дочь. — Виджет, выйди из комнаты. Только не выходи из дома. И не спорь со своим родителем.
Виджет пересекла комнату.
— Да, мама. Прости, папа. — Она открыла дверь и вышла, потом просунула в комнату голову. — Но он первый спорил мне, — сказала она и убежала.
— Парфянская стрела, — рассмеялся я. — Кроме того — touché. Кэрол, а к чему такой пристрастный допрос?
— О… Не знаю, Годфри. Просто она никогда не придумывала такие сложные истории.
— Да ерунда. Это делает всякий ребенок.
— Далеко не всякий, Годфри. И Виджет никогда такого не придумывала.
— Ладно. Значит, она просто доросла до этого. Это совершенно нормально. Любимая, — я подошел к ней, — перестань так озабоченно смотреть! Вы, женщины, поражаете меня. В самом деле. Я люблю своего ребенка, но никогда не мог понять, как женщина может часами изучать лицо ребенка и всегда открывать в нем какие-то новые черточки. Ты всегда занималась этим, а теперь перешла на ее мысли. Ну и что тут страшного, если у ребенка появилось образное мышление?
Но она покачала головой.
— Ну, может, это все глупости. Но есть разница между воображением и воспоминаниями о том, чего никогда не было.
— Не бери в голову. Просто Виджет еще не может выражаться яснее. Я не думаю…
И тут Кэрол подпрыгнула.
— Мой пирог! — закричала она и убежала на кухню.
Вот так просто все и началось.
Только несколько дней спустя я добрался до лаборатории и нашел там Генри, сидящего спиной к двери и, опустив подбородок на грудь, глядящего в окно. Я дважды окликнул его, прежде чем он услышал меня. Генри — правильный парень. И