Тишина, последовавшая за словами Старого, длилась всего пару секунд — напряженных, густых, будто воздух в подвале застыл. Потом из глубины зала, откуда-то сбоку от импровизированного деревянного балкончика, раздался голос. Не громкий, не крикливый, но на удивление четкий, прорезавший застывший гул толпы без малейших усилий, будто говорили прямо у меня над ухом.
— Отличная самореклама!
Все головы как по команде повернулись на звук. Толпа зашевелилась, заволновалась и расступилась, образуя широкий проход.
По образовавшемуся коридору к рингу не спеша шел мужчина. На вид ему было лет пятьдесят, может чуть больше. Судя по правому рукаву его рубахи у него не было правой руки, от локтя и ниже. Волосы коротко стриженные, с густой проседью, лицо с жесткими, резкими чертами: глубокие морщины у рта, твердый подбородок, прямой нос.
Он был одет неброско, но в его осанке, в каждом движении чувствовалась власть. Он не требовал внимания — он его притягивал.
Я привычно активировал духовное зрение. В его груди, за грубой тканью рубахи, пылал сгусток сконцентрированной мощи. Не расплывчатое начало конденсации, как у Старого, а полностью сформированное, твердое, невероятно яркое и стабильное ядро. Сердце Духа.
И кажется, далеко не начальной стадии.
Тишина в подвале стала почти абсолютной. Даже сбитое дыхание зрителей казалось приглушенным. Все взгляды, полные смеси животного страха, глубочайшего уважения и подобострастия, были прикованы к нему.
Никто не шелохнулся. По этой немой всеобщей реакции, по этому коллективному трепету я и без чьих-либо слов понял, кто передо мной.
Червин. Главарь Червонной Руки.
Он подошел к самому краю ринга, даже не удостоив взглядом окружающих. Его глаза скользнули по Старому, задержавшись на мгновение, потом остановились на мне.
Люди вокруг, даже самые наглые, склоняли головы, кто-то касался пальцами лба в грубом уважительном жесте — знак признания авторитета. Я не стал ничего выдумывать, просто повторил то же самое — склонил голову. Не раболепие, а признание силы и положения.
Червин, казалось, не обратил на этот жест особого внимания. Он легко, почти небрежно, безо всякого разбега подпрыгнул и оказался на ринге, перемахнув через канаты одним плавным движением.
Подошел вплотную к Старому.
— Инструктор, говоришь? — его голос был ровным, без эмоций, как во время чтения доклада. — Ладно. Без лишних собеседований и показухи. Берем.
Старый кивнул.
— Благодарю.
Червин тем временем уже поворачивался ко мне, отбросив Старого как решенный вопрос.
— А ты, Огонек, — произнес он, и мое прозвище, выдуманное толпой и укоренившееся, в его устах неожиданно звучало почти как официальный титул. — Какая твоя цель? Награду забрать и смыться в ночь? Или в Руку хочешь? Говори.
Я сделал шаг вперед, преодолевая усталость и боль, выпрямил спину.
— Я хотел бы вступить, — сказал четко, без дрожи в голосе. Иначе было бы сложно объяснить наш разговор тет-а-тет. — Но еще… мне нужно кое о чем спросить. Лично. Если это возможно.
Последняя фраза повисла в тяжелом воздухе. Червин не нахмурился, не изменился в лице. Он лишь слегка, почти незаметно, приподнял густую седую бровь.
— Вопрос? Хорошо.
И больше ничего не добавил. Не пообещал, не отказал, не стал выяснять. Просто развернулся, ловко и легко спрыгнул с ринга на твердый, замусоренный пол подвала и, не оглядываясь, пошел обратно через толпу, которая снова замерла и расступилась, образуя для него коридор.
Но прежде чем скрыться в темном проходе, ведущем куда-то вглубь здания, он слегка повернул голову и, не останавливаясь, бросил через плечо короткое:
— Идешь?
* * *
Мы вошли в кабинет через потайную дверь — неприметную панель в темном дереве, которая открывалась после нажатия на сучок.
Комната была небольшой, без окон, обшитой темными, почти черными деревянными панелями. За массивным столом из черного дуба, покрытым глубокими царапинами и пятнами, стояло одно высокое кожаное кресло с потрескавшейся от времени обивкой.
У стены, под полками, жались пара простых, грубо сколоченных стульев. На полках лежали аккуратные стопки папок, деловых бумаг, стояло несколько тяжелых, некрасивых бронзовых статуэток.
Перед тем, как идти сюда, я не успел переодеться и теперь ощущал себя в этой комнате не в своей тарелке, будто бы голым.
Кожа на лице горела, ссадины на виске и скуле уже начали стягиваться, но пульсация под левым глазом была отчетливой, еще напоминая о тяжелом бое. Однако на фоне близящегося раскрытия тайны боль притупилась, превратившись в далекий, но постоянный фон.
Червин прошел за стол и опустился в кресло, которое слегка взвизгнуло под его весом. Он коротким движением единственной кисти указал мне на один из стульев у стены. Однако не предложил сесть словами, просто обозначил возможность. Так что я остался стоять посреди комнаты, предпочитая быть на одном уровне с ним. Стоять было привычнее, да и усталость в ногах помогала не расслабляться.
Он молча смотрел на меня несколько долгих секунд, его рука лежала ладонью вниз на столе, широкие пальцы слегка постукивали по темному дереву — мерный, неторопливый ритм. Свет от единственной лампы на столе отбрасывал резкие тени, делая его лицо еще более жестким и изрезанным.
— Ну? — наконец произнес он. — О чем хотел спросить? Ты свою победу и место в Руке получил. Говори, что еще.
Я сделал глубокий, но неслышный вдох, собираясь с мыслями. Отступать было некуда, да и не стал бы я отступать после почти месяца поисков.
— Я к Федору Семеновичу, — сказал без дрожи, глядя прямо в эти холодные, непроницаемые глаза.
Эффект был мгновенным. Все напускное равнодушие и каменная маска слетели с лица Червина. Его густые брови резко поползли вверх, губы на миг разомкнулись, обнажив сжатые зубы.
В глазах, до этого нечитаемых, я увидел неподдельную оторопь. Даже шок. Он замер, пальцы застыли на столе, перестав выбивать свой ритм. Казалось, даже дыхание его остановилось.
Затем взгляд стал пристальным, сверлящим. Он впился в меня, будто пытался разглядеть что-то сквозь кожу и кости, найти спрятанный знак, печать.
— Откуда тебе известно это имя? — спросил он тихо, почти шепотом.
Это явно была проверка. Первая линия обороны. Попытка понять, знаю ли я что-то еще или просто наткнулся на имя в старых бумагах и теперь блефую.
Я не стал играть в его игру, не стал мудрить или юлить. Уклончивый ответ мог все испортить в самом