Глава 30
Вот и мне теперь отчаянно захотелось также украсить наш новый дом, показать, что у него снова есть заботливые хозяева. Тем более что капитальный ремонт фасада нам пока явно не потянуть, а белые наличники — это относительно несложно и не так затратно, но эффект может быть потрясающим. И тут, как в том знаменитом мультике про Простоквашино, эта «картина» могла бы сыграть очень важную роль! Возможно, она и «дырку на обоях» где—то прикроет — скроет мелкие изъяны или неровности стены, оставшиеся от времени и запустения. Но главное — она добавит дому индивидуальности, характера и того самого тепла, которого так ждёшь от родного очага. Определённо надо будет потом с Никитой обсудить этот вопрос, узнать, возможно ли это реализовать и есть ли у нас мастера, способные на такую работу.
Пока я стояла там, увлечённо рассматривая фасад дома и мысленно примеряя к нему то одни, то другие варианты украшения — может, не только наличники, но и резные карнизы под крышей? — Гриша, который до этого момента спокойно прыгал рядом по перилам крыльца, вдруг замер. Его голова резко дёрнулась, взгляд хищно сфокусировался на чём—то внизу, у подножия стены, где снег уже отступил, обнажив полоску влажной земли. В следующее мгновение он беззвучно сорвался с перил и камнем ринулся вниз, стремительно пикируя к земле.
Я от неожиданности даже вздрогнула и растерялась на секунду. Затаив дыхание, я смотрела, как ворон, с невероятной ловкостью и грацией выделывает в воздухе настоящие пируэты, явно преследуя какую—то мелкую добычу — судя по всему, неосторожную мышь, выбравшуюся погреться на первом весеннем солнце. Его движения были точными, быстрыми, абсолютно уверенными — ни малейшего намёка на недавнюю слабость или боль в крыле! Наблюдая за ним, я не удержалась и, скорее от изумления, чем от укора, растерянно и довольно громко воскликнула:
— Гриша, крыло!
Словно мои слова были командой или внезапным ударом, Гриша резко прервал свой победный полёт. Он как будто только в этот момент вспомнил о своей «травме», о том, что, вообще—то, ему положено страдать и летать—то он не может. Птица почти комично, как подстреленная, рухнула на землю рядом со своей добычей. И тут же, картинно подгибая левое крыло, неуклюже перебирая лапами и волоча «больную» конечность, направился ко мне. Я смотрела на это представление, и растерянность сменилась догадкой и лёгким смешком. Уже тише, но с явной иронией в голосе, я поправила его:
— Гриша, другое крыло болело!
Доковыляв до меня, ворон остановился у моих ног и посмотрел снизу. А когда я присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, он доверчиво ткнулся клювом мне в колено, а потом прижался головой к моей руке.
И тут я отчётливо вспомнила все обстоятельства, при которых это самое крыло у него внезапно «заболело». Это случилось буквально на следующее утро после того, как я сказала Никите, что ворон, кажется, уже совсем оклемался после своего предыдущего приключения и, наверное, его скоро можно будет выпускать на волю… Удивительное совпадение, не правда ли?
— Ах ты, хитрец! — мягко пожурила я, поглаживая его по голове и вглядываясь в умные глаза. — Ты что же это удумал? Решил симулировать, чтобы я тебя не выгнала? Испугался, что тебе придётся улетать? Ну ты даёшь! А ещё друг называешься! Разве друзья так поступают?
Гриша подошёл ещё ближе, почти вплотную, и вдруг неловко взмахнул обоими крыльями, словно пытаясь обнять меня ими. Не издав ни звука, он виновато уткнулся головой мне в грудь.
— Ну и зря, — прошептала я, обнимая его в ответ.
— Какая замечательная, умная у вас птица! — прозвучал неожиданно спокойный, но уверенный голос у меня за спиной, заставив меня слегка вздрогнуть от неожиданности.
Я обернулась. Неподалёку, чуть в стороне от крыльца, стояла женщина средних лет, возможно, чуть старше, с проницательными, живыми глазами на обветренном, но приятном лице. Одета она была довольно легко для всё ещё прохладной погоды — в простую, но опрятную тёмную юбку и светлую кофту, поверх которой был накинут платок. Она стояла прямо и открыто разглядывала нас с Гришей — без тени подобострастия или страха, скорее с любопытством и какой—то внутренней силой.
— У нас вороны всегда считались птицами особыми, мудрыми. Говорят, они выбирают людей под стать себе — тоже не самых простых, — она чуть улыбнулась, и в её глазах действительно промелькнула понимающая хитринка. Затем она сделала лёгкий, едва заметный поклон головой и продолжила уже более официально, но всё также прямо: — Ядвигой меня кличут, госпожа графиня. Люди в деревне много о вас говорят. Вот я и решила прийти, взглянуть сама да представиться.
— Приятно познакомиться. Рада видеть. Я тоже про вас наслышана. Арина — выпрямляясь во весь рост, представилась, в свою очередь, я и протянула руку поздороваться.
— Пройдёмте в дом? Или, может, посидим здесь, на крыльце, раз уж погода позволяет? — предложила я.
— Здесь хорошо, — просто ответила Ядвига, и мы устроились на ступенях крыльца, неподалёку от кресла, которое мне принёс Никита. Гриша, перестав симулировать, с любопытством наблюдал за нами с перил.
Ядвига оказалась удивительной рассказчицей. Она провела у нас в гостях почти весь остаток дня, до самого вечера. Говорила неспешно, обстоятельно, делясь новостями и заботами деревни. Рассказывала, чем живут люди, какие у них сложности и радости.
Именно в ходе этого разговора, когда речь зашла о скудности местного рациона и о том, чем можно его разнообразить, Ядвига и поведала мне удивительную, почти анекдотическую историю о том, почему деревенские не едят и даже не ловят рыбу, которой, по её словам, в местной реке было немало.
— Оказалось, всё до смешного банально, хоть и грустно, — начала она, покачав головой с лёгкой усмешкой. — Один из прадедов барона Гончарова, человек жадный и своенравный, как рассказывают, однажды просто пожалел рыбу для своих людей. Решил, что негоже черни лакомиться тем же, что и господам. Вот и объявил всем под страхом наказания, что местная рыба