Соблазн был слишком велик. Я это понимала и ненавидела себя за это понимание.
Но нет!
Как бы больно ни было, я знала точно: вмешиваться во время нельзя. Это слишком сложная материя. Измени что-то одно, и за этим последует цепочка последствий, предугадать которые невозможно. Так называемый эффект бабочки: лёгкий взмах крыла здесь может обернуться бурей где-то совсем в другом месте, уничтожив всё.
Шум дождя заглушал всё вокруг, и только шаги по лужам и глухой гул капель по крышам сопровождали наше возвращение.
Вестибюль гостиницы встретил нас сухим теплом и запахом тушёного мяса с пряными травами. С улицы, где ливень всё ещё грохотал по мостовой, мы вошли будто в другой мир — тихий, уютный, с мягким светом ламп и мерным гулом голосов за стеной трапезной.
Но между нами царила тяжёлая пауза. Я чувствовала, как по-прежнему не нахожу слов. Внутри бурлило: обида, растерянность, что-то ещё, отчего хотелось одновременно отвернуться и спросить «почему». Но губы оставались плотно сжаты.
Мы поднялись по лестнице, и только у поворота Максимилиан заговорил.
— Домой вернёмся сегодня, — сказал он глухо, не глядя на меня. — Отдохнём немного, соберём вещи, пообедаем… и поедем.
Я задержалась на секунду, всматриваясь в его профиль.
— Хорошо, — тихо согласилась я — Чем раньше, тем лучше.
Он едва заметно кивнул. Его лицо оставалось непроницаемым, словно превратилось в маску. Ни одной эмоции, ни намёка на то, что творилось у него внутри.
— Тогда увидимся за обедом, — сказал он и, повернувшись, отправился к себе в номер.
Я смотрела ему вслед, а потом встрепенулась, очнувшись из оцепенения, и направилась к себе.
Закрыв за собой дверь, прислонилась к ней спиной. Как же во всём этом разобраться?
С усилием выдохнула и начала раздеваться. Сбросила мокрую одежду прямо на стул, слыша, как ткань с влажным чавканьем осела тяжёлым комком. Сапоги поставила рядом, предварительно вытряхнув из них воду, которая растеклась по полу мутной лужицей.
Волосы липли к щекам прядями, холодили кожу. Я раздражённо провела ладонью по лицу, стирая влагу, но от этого стало только хуже: ладонь пахла сыростью и мокрой кожей, и казалось, что я сама пропиталась этим дождём до костей.
Взгляд невольно упал на зеркало. Усталое лицо, покрасневшие глаза, тени под ними. Казалось, это не я, а кто-то другой. Отражение смотрело на меня так, словно чего-то ждало. Но чего?
За окном капли гулко били по подоконнику. В этом шуме вдруг ощутила, как усталость накатила тяжёлой волной. Я рухнула на кровать, даже не потрудившись снять остатки одежды, и пружины жалобно скрипнули, и уставилась в потолок. Всё, что казалось ясным утром, теперь обернулось пустотой и сомнением.
Времени на рефлексию было мало. Вскоре мы уже отправились в путь. Всё это время мы практически не общались. Редкие фразы сводились к самому необходимому.
Разговаривать начали только в дороге. Сначала сидели молча: я смотрела в мутное оконце кареты, по которому текли редкие капли, оставшиеся после грозы, он — будто в себя. Но замкнутое пространство и отсутствие других собеседников сделали своё дело. Тишина постепенно становилась невыносимой, и я не выдержала первой.
— Расскажи, — нарушила я молчание, стараясь говорить ровно. — Как ты вообще занялся всем этим? Хранители, Защитники…
Он поднял взгляд не сразу, как если бы мои слова выдернули его из долгого сна. Несколько секунд молчал, а потом тихо сказал:
— Я начал изучать время ещё в академии. В Академии Арканум и оно меня восхитило! Тогда меня больше всего поразило именно то, что единого определения не существует. Время многогранно. Для всех оно означает разное.
Он чуть усмехнулся, но без радости, а скорее с оттенком уважения к предмету.
— Понимаешь, для философов время — это категория мышления, связанная с восприятием бытия. Для физиков — параметр, описывающий процессы и их последовательность. Для метрологов — это прежде всего мера, эталон, который можно отсчитать. Для культурологов — поток традиций и восприятие истории. И вот парадокс: чем больше углубляешься, изучая его, тем яснее понимаешь, что ни одно из определений не является исчерпывающим.
Я поймала его взгляд. Глаза его оживились: это был уже не тот надломленный Максимилиан, которого я видела в башне, а человек, увлечённый своей темой.
— Время потрясающее, — произнёс он тихо, почти с благоговением. — Оно текучее, непостижимое. Мы живём внутри него, но сами едва ли способны понять, что это такое.
Я молчала, потому что ответить мне было попросту нечего. О времени я знала только с потребительской точки зрения: часы, расписания, дедлайны, вечная нехватка минут и часов. О других его гранях я никогда даже не задумывалась. Как-то не пришлось.
Он говорил всё оживлённее, увлекаясь темой времени. Его глаза светились, голос становился увереннее, и в каждом слове звучало искреннее восхищение. Я сидела напротив и, почти не вникая в сами термины, ловила себя на том, что разглядываю его: линию подбородка, напряжённые пальцы, лёгкие жесты, которыми он пытался подчеркнуть мысль.
В какой-то момент он вдруг оборвался на полуслове и замолчал. Несколько секунд карету наполняла только тягучая тишина да ритм колёс по раскисшей дороге.
Он откашлялся, опустил взгляд, затем собрался с духом и резко поднял глаза на меня.
— Как думаешь… Света сможет меня простить? — спросил он глухо.
Глава 36
— Как думаешь… Света сможет меня простить? — спросил он глухо.
— Я не знаю, — выдохнула я после продолжительной паузы — Это решать ей. Но… — я запнулась — она видит в тебе друга. Это многое значит.
Предугадать реакцию сестры я действительно не могла. Светка всегда была непредсказуема. Могла вспыхнуть, как спичка, и высказать всё в лицо без малейших раздумий, а могла вдруг перевести всё в шутку, иронично усмехнувшись, будто ничего страшного и не произошло. Потому и то, как она поступит, когда узнает эту информацию, было для меня загадкой.
Максимилиан откинулся назад, но взгляда не отвёл. Сквозь усталость в его глазах на миг прорезался слабый проблеск надежды. Я вдруг поняла, насколько для него был важен этот ответ. И успокоилась. Значит, симпатия к моей сестре у Максимилиана действительно есть, и относится он к ней более чем серьёзно, если даже сейчас, после всего, беспокоится о её отношении к нему.