Ознакомительный фрагмент
Герман вскидывает бровь разочарованно глядя на меня, — в твоей жизни давно не было мужчин. Выдыхай, Танюша, — он вновь откидывается назад. — Ты только не влюбись в меня, — снисходительно вздыхает, — ты совсем не мой вариант. Ничего на тебя не шевелится. Помни об этом, Танюша.6
Машина почти бесшумно скользит по идеально гладкому асфальту, будто плывет по черной реке.
По обе стороны дороги, словно стражники, выстроились в безупречный ряд высокие, стройные кипарисы. Из травы, бьют мощные лучи подсветки, заливая их снизу вверх таинственным, почти мистическим светом.
Я жмусь в угол салона, стараясь дышать тише. И вот, за поворотом, появляется оно.
Я замираю, глазам своим не веря.
Огромный. Ослепительно белый. Помпезный до неприличия особняк, скорее похожий на дворец или музей, высеченный из белого камня.
Он в три этажа, с массивными колоннами поддерживая какой-то невероятных размеров балкон. И он весь подсвечен.
Десятки, сотни светильников, установленные по всему периметру, выхватывают из темноты каждую деталь, каждый завиток лепнины, каждую линию камня. Он сияет.
Перед ним — фонтан, огромная чаша, в центре которой какие-то мраморные боги или нимфы застыли в вечном танце. Струи воды, подсвеченные снизу, взмывают вверх и обрушиваются вниз с тихим, благородным плеском.
Машина медленно, почти лениво объезжает фонтан по кругу и плавно, без единого толчка, останавливается у подножия широкой мраморной лестницы, что ведет к массивным резным дверям.
Сердце ухает куда-то в пятки. Всё. Приехали.
Я машинально трясущейся рукой тянусь к рычажку двери — надо же как-то выбираться из этой роскошной тюрьмы.
— Сидеть, — раздается рядом низкий, мрачный рык.
Я замираю и недоумённо смотрю на Германа. Его профиль в свете приборной панели — твердый, непроницаемый.
— Я вам, что, собака? — вырывается у меня сиплый шёпот. Голос сдает от волнения. — Что за команды?
Он медленно поворачивается ко мне, щурится. Его темные глаза скользят по моему лицу, и в них читается легкое раздражение.
— Возможно, в твоём мире не принято, чтобы мужчина открывал дверцу женщине, — тихо, но очень чётко поясняет он. В его голосе — непоколебимая уверенность в своей правоте. — Но в моей жизни так положено. Поэтому ты, как хорошая девочка, будешь сидеть тихо. И ждать, когда я выйду первым и открою для тебя дверь.
Я откидываюсь на спинку сиденья и фыркаю:
— Играете в джентльмена?
— Я и есть джентльмен, — хмыкает он. — А ты… ты леди, — строго поясняет он.
— Я уже пожалела, что согласилась на эту глупую сделку, — сиплю я, глядя в свое отражение в тонированном стекле — напуганное и нелепое в этих бриллиантах.
Герман неожиданно подается ко мне. Его движение стремительное, как у хищника. Он нависает надо мной, загораживая весь мир, и пристально вглядывается в мои глаза. Его губы расплываются в медленной, хищной улыбке, обнажая ровные белые зубы.
— Пожалеешь ты, Танюша, — тихо, почти ласково говорит он, — в конце всего этого балагана. Вероятно, ты будешь даже в слезах убегать. А сейчас… это лишь предчувствие.
Он подмигивает мне, а затем быстро, энергично и так же внезапно отстраняется. Затем он легко и бесшумно покидает салон, мягко захлопнув за собой дверцу.
Я остаюсь одна в тишине и гуле своего сердца. Господи, во что я ввязалась?
Через стекло я вижу, как он обходит машину — широкими, уверенными шагами. Его фигура в идеально сидящем костюме кажется монолитной и невероятно мощной на фоне сияющего особняка.
И в этот момент высокие белые двери на том самом мраморном крыльце медленно, торжественно отворяются.
Появляется женщина. Высокая, стройная блондинка в платье из изумрудного атласа, которое обволакивает её идеальные формы, переливаясь при каждом движении. Она непринуждённо приподнимает руку в изящном приветствии. Её поза, её улыбка — это чистой воды превосходство и уверенность в своей неотразимости.
Герман лишь властно и надменно кивает ей в ответ, даже не удостоив её полноценного взгляда. Его внимание всё ещё приковано ко мне. Он тянется к ручке двери.
А у меня в голове настоящая паника. Как выходить? Совсем забыла! Сначала ногу выставлять? Или сначала ему руку подать? Мама родная, я обычно сама выхожу из… автобуса. Там никто рук не подает.
Я лихорадочно перебираю в памяти глупые статьи из женских журналов в очереди к гинекологу.
Пока я мечусь в мыслях, дверца распахивается. Герман галантно протягивает руку. Его ладонь открыта.
— Сначала руку, Танюша, — тихо, одними губами, шепчет он.
Я вздрагиваю и смотрю на него в полном ступоре.
— Вы что, читаете мои мысли? — вырывается у меня удивленный шёпот.
Он усмехается, и в уголках его глаз собираются морщинки.
— Да всё на твоём лице написано. Как в книжке с крупными буквами. Давай, не задерживай.
Я печально вздыхаю, собираю всю свою волю в кулак и вкладываю свою холодную, чуть влажную от нервов ладонь в его тёплую, сухую и твёрдую руку. Его пальцы смыкаются вокруг моих — уверенно, крепко, почти по-хозяйски.
Я немного наклоняюсь вперёд, перенося вес на его руку, и делаю шаг из машины.
Я стараюсь. Боже, как я стараюсь быть грациозной, плавной и ловкой! Но каблуки-убийцы, эти адские шпильки, предают меня в самый ответственный момент. Носок одной туфли цепляется за каблук другой, и я с глухим «упс!» заваливаюсь вперёд — прямо на Германа.
Он машинально, рефлекторно подхватывает меня, его мощная рука обвивается у меня вокруг поясницы, прижимая к себе. Я врезаюсь лицом в его грудь. Твёрдую, широкую.
Тишину разрывает только мой сдавленный вздох.
Первая мысль — он так вкусно пахнет. Древесной смолой, немного перца и что-то терпкое… мускус, а затем мир сужается до его груди, в которой ровно бьется сердце.
Я чувствую жар его тела через тонкую шерсть пиджака и гладь хлопковой рубашки. Он обжигающе горячий, как раскалённый камень. Чувствую его мужскую силу — скрытую, сдержанную мощь, которая исходит от него волнами.
Это пугает. Эта грубая сила, эта властность. Но в то же время… заставляет сладко испугаться. По телу бегут мурашки, а внизу живота зарождается предательское, тёплое и стыдное чувство, которое я забыла, похоронила лет двадцать назад.
В этот момент я понимаю. Очень чётко и ясно. Давно. Очень-очень давно у меня не было мужчины.
Я запрокидываю голову и смотрю на него снизу вверх, широко распахнув глаза. Его лицо совсем близко. Его карие глаза смотрят на меня с немым вопросом.
— У меня… почти получилось, — сипло шепчу я, чувствуя, как горит всё лицо.
Герман смотрит на меня, и его губы медленно расплываются в самой что ни на есть самодовольной, торжествующей