* * *
Механик мельничного комбината Матвей Михайлович Иванов сидел перед следователем и взволнованно рассказывал ему горестную историю своей дочери.
— Как-то раз приходит соседка и говорит: «Риту в милицию забрали». Я уж и не помню, как до отделения добрался. И вот в кабинете у начальника я, солдат трех войн, сижу и, как малый ребенок, плачу. А ей хоть бы что. «Никакого Жоры Гангстера, — говорит, — в американской курточке я не знаю и с Галей Бакуновой не водилась». Ну, отпустили ее. Пришли мы домой. Я, конечно, стал ей выговаривать. А она в ответ: «Не ваше дело!» — Матвей Михайлович перевел дух, вытащил из кармана большой клетчатый платок и, вытерев мокрый лоб, продолжал: — Ну, признаться, не вытерпел я тут и крикнул по старинке: чей хлеб ешь! А она только хихикнула. «С такими, — говорит, — глазами, как у меня, милый папочка, я и без вашего хлеба проживу, пирожные кушать буду». И, стыдно сказать, я ее — за косу. Но только замахнулся. Ударить совести не хватило. Вырвалась она и уже с порога крикнула: «Счастье ваше, что вы меня на свет породили! А то бы завтра по вас панихиду пели!»
Иванов замолчал и полез в кисет, который он уже давно вертел в руках, но закурить не решался. Каронин закурил сам, и это, вероятно, подбодрило его собеседника.
— И больше вы от нее не имели никаких известий? — спросил Каронин.
— Никаких.
Каронин вынул из ящика три одинаковые занумерованные коробки, положил их на стол и позвал понятых. В их присутствии он открыл коробки. В двух из них были волосы живых женщин, а в третьей — волосы, найденные на чердаке.
— Попробуйте, Матвей Михайлович, опознать волосы вашей дочери, — обратился Каронин к Иванову.
Старик побледнел, заплакал и после некоторого молчания указал на третью коробку.
* * *
— Я ничего не помню, — испуганно говорила полная, модно одетая блондинка с фиолетовыми губами. — Это было шесть лет назад… Теперь я стала совсем другим человеком. У меня муж, дети…
— Все это так, гражданка Бакунова, однако мне думается, что у вас в памяти все-таки осталось кое-что из прошлого.
— Ровно ничего, — блондинка улыбнулась. — Представьте себе, как только я вышла замуж, я в тот же день поклялась себе обо всем забыть. И забыла.
— Да что там особенного и забывать-то. Ну, гуляли, романчики крутили. Никто вас за это упрекать не станет.
— Конечно, — охотно согласилась Бакунова, — даже мой муж никогда не расспрашивает меня о прошлом и не ревнует к нему.
— И к Жоре Гангстеру тоже?
Веки допрашиваемой неожиданно дрогнули, но ее замешательство длилось лишь одно мгновение.
— При чем же тут я? — искренне удивилась Бакунова. — Если хотите знать, за мной тогда ухаживал Пулгеров, начальник отдела кадров из типографии. А Жора погибал из-за Маргоши Ивановой.
— Ну вот видите, оказывается, начальника отдела кадров вы запомнили.
— Еще бы, если бы вам каждый день дарили такие букеты, как он мне, и вы бы, наверное, его запомнили. А Жора, хотя и вор был, тоже не оставлял Маргошу без внимания.
— Как вы узнали, что Жора был вором?
— Из газет, когда его осудили.
— А раньше вы знали об этом?
— Нет, но по тому, как он себя вел, я кое о чем догадывалась. Ревнивый он был до ужаса, каждый день угрожал ей финкой.
— Откуда вам известно, что он угрожал Ивановой финкой?
— Как откуда? Сама видела. Да и Марго каждый день рассказывала, что Жора грозится ее убить. Она считала, что у него сильный характер, и ей нравилось это.
— Может быть, он и в самом деле убил Маргариту? — как будто мимоходом спросил Каронин и пристально посмотрел на Бакунову.
— Этого я не знаю, — испуганно сказала она, — и я говорю вам только то, что мне известно. Что он нож ей показывал и угрожал — так это я сама видела и слышала. Да это могут и Пулгеров, и Тоня Архипова подтвердить. А однажды, когда Рита ко мне пришла, он стал в дверь ломиться, а потом ножом бить. До сих пор зарубки остались. Можете посмотреть. Но насчет убийства я ничего не знаю. Помню, Жора говорил, что она уехала.
— Куда уехала?
— Не знаю. Не сказал куда. Как-то неожиданно случилось это. Она даже не зашла ко мне попрощаться. Встретила я раз Жору, хотела расспросить подробнее, а он увидел меня и перебежал на другую сторону улицы. А через неделю его забрали. С тех пор я его так и не видела.
* * *
— Хотите верьте, хотите нет, — зло сказал Георгий Ершов, — а не убивал я ее и все!
Каронин, не обращая внимания на горячность своего собеседника, спокойно продолжал:
— Свидетели Бакунова и Архипова показали, что вы неоднократно угрожали Ивановой расправой. Вскоре же после ее исчезновения вы пьянствовали с Пулгеровым, и, когда он спросил, как поживает ваша возлюбленная, вы ответили: «Спроси у чертей на том свете».
— Так это ж я просто так сказал.
— Допустим, но при вашем аресте, спустя две недели после отъезда Ивановой, у вас был обнаружен френч со следами крови на правом рукаве. Нс помните, как вы объяснили ее появление?
— А чего ж тут не помнить. Подумаешь, шесть лет прошло! Курицу резал, вот и кровь.
— Но вам ведь известно заключение экспертизы, что кровь человеческая, второй группы. Чья она?
— Моя! — выпалил вдруг Ершов.
— Но тогда вы иначе объяснили. Вот ваше старое дело. Я могу напомнить вам.
— Не трудитесь. Что было, то сплыло. Теперь я говорю правду: моя кровь на френче.
— Что ж это вы, зарезаться хотели?
— Не знаю, что я хотел. Только когда Марго шла к вокзалу, встретил я ее на углу Канатной и сказал: пойдешь за меня — пить брошу и со шпаной водиться не буду. Не пойдешь — на глазах у тебя зарежусь. Она засмеялась и говорит: «Попробуй!» Ну я и попробовал: полоснул себя ножом в грудь. Могу шрам показать.
— Не нужно. На нем не написано, когда и кто вас ранил.
— Ну и не верьте! Ничему не верьте!.. Амнистировали меня. Живу теперь честно, работаю. Придраться не к чему, так вы старое дело пришиваете?
— А куда же все-таки уехала Иванова? — спросил Каронин.
— Я же вам сто раз говорил: не знаю!
* * *
После допроса Ершова Каронин пришел к выводу, что это и есть тот человек, которого он так упорно искал. Собранные улики образовывали вокруг Ершова замкнутый круг. Опознание отцом Ивановой волос своей дочери, знакомство с