— Тогда зачем же слабительное?
— Видите ли, мы с женой решили, что у Алеши глисты, а прежде чем принимать лекарство, нужно очистить желудок, — смущаясь еще больше, сказал Курашев.
— Вы показывали Алешу врачу?
— Нет, врачу мы его не показывали, — ответил Курашев, начиная думать, что правда выглядит очень неправдоподобно.
— Но анализ вы делали?
— Нет, и анализа мы не делали. Просто мальчик последнее время плохо выглядел, был бледен, и соседка сказала, что у него, вероятно, глисты.
— Кто эта соседка?
— Володис, Елена Харитоновна. Она живет на улице Гуляй-ветер, дом пятнадцать.
— Ясно, — Горяев записал в протоколе и это. — Вы купили один пакет слабительного?
— Да, один пакет.
— Тогда как оказалось что этот единственный пакет был выброшен нераспечатанным?
Курашев смотрит в окно. Струйки воды катятся по стеклу, сливаясь у подоконника в сплошную пелену. Что еще нужно этому человеку? Что ему сказать? Несчетное число раз он задавал себе те же самые вопросы. Как на них ответить? Откуда ему знать, кто выбросил пакет. Зоя?.. Нет. Этого быть не может. Кто же тогда? Кто отравил Алешу? Неужели следователь думает, что это он, Курашев, убил собственного сына?
— Не знаю, кто мог выбросить пакет, не могу объяснить. Я его не выбрасывал, это единственное, что могу сказать.
— Что ж, в протоколе допроса так и будет записано: «Объяснить не могу». И все же попробуем разобраться в этом. Итак, вы принесли домой пакет со слабительным. Куда вы его дели?
— Я положил его на буфет, а утром…
— Остановимся пока на этом. К тому, что было утром, мы еще вернемся. Значит, в субботу, накануне смерти Алеши пакет лежал на буфете, а в доме были вы, ваша жена и сын. Никто к вам не приходил?
— Никто.
— Скажите, в окне, под которым был найден пакет, есть форточка?
— Форточки там нет.
— Так. А само окно, насколько я помню, наглухо закрыто и заклеено бумагой. Значит, через окно выбросить пакет было невозможно? — Горяев выжидающе смотрит на допрашиваемого.
Курашев молчит.
— Пойдем дальше. Когда вы утром уходили из дома, где находился пакет со слабительным?
— Пакет лежал на столе, рядом с чашкой. Я это хорошо помню.
— Но вы удостоверились, что этот пакет оказался на улице, под окном. Кто его выбросил? Алеша лежал в постели со сломанной ногой. Его ботинок со здоровой ноги мы осмотрели, он сухой. В тот день шел дождь. Значит, остается одно: пакет выбросили вы или ваша жена. Так кто же выбросил пакет?
— Я пакета не выбрасывал. Вот все, что могу сказать.
Курашев разминает сигарету, не поднимая глаз на следователя. Руки его дрожат.
— Очень прошу вас прекратить допрос, — говорит он. — Я устал и с трудом соображаю.
— Хорошо. Сегодня мы на этом закончим, но завтра я жду вас ровно в десять.
Они прощаются. Горяев не протягивает Курашеву руки, а тот не решается первым подать свою.
Как только Курашев ушел, в дверь постучали.
— Можно войти?
— Да, да, конечно.
Лицо Зои мокро от слез, она вытирает их кружевным платочком и часто всхлипывает. Наконец, она успокаивается и начинает рассказывать.
Она так любила Алешу. Ей трудно привыкнуть к мысли, что бедного мальчика больше нет. Он тоже очень любил ее и называл мамой. Кто говорит, что она плохо обращалась с пасынком? Назовите этих людей, это ее враги… Записка? Да, записка написана ее рукой, но под диктовку мужа. Лежал ли рядом с запиской пакет глауберовой соли? Она не помнит. Просто не заметила. Нет, пакета она вообще не видела. Это муж решил лечить сына от каких-то глистов. Ей мальчик не жаловался. И вообще об этом ничего не знает. Ну как можно предполагать, что она выбросила пакет, если она его даже не видела!
На каждый вопрос следователя Курашева отвечает скороговоркой заранее обдуманных слов.
— Вы собирались вернуться домой к обеду. Почему же вы пришли только к вечеру? — спрашивает ее Горяев.
— Я торопилась домой к Алешеньке, но муж настоял, чтобы мы зашли к его другу Остапчуку. Если бы мы пришли домой раньше, может быть, Алеша….
— Но ваш муж утверждает обратное, — перебивает ее следователь. — Он говорит, что вы настаивали на посещении Остапчуков. А потом вы не хотели уходить, хотя он несколько раз вас звал…
— Ложь! Я не люблю Остапчуков, мне и идти-то туда не хотелось. Это его друзья… Все против меня, а я ни в чем не виновата… — Она снова расплакалась.
— Что же, проверим и это, — спокойно говорит Горяев.
* * *
Всю неделю Горяев напряженно работал. Поиски, допросы, очные ставки. Все складывалось против Курашевых. Удалось разыскать чек, по которому Курашев купил в аптеке пакет слабительного. Он купил один пакет, и, значит, именно этот пакет и был выброшен. Но что же за снадобье дали Алеше?
В субботу к Горяеву пришел судебно-медицинский эксперт Сорокин.
— Принес материалы по делу Курашева, — сказал он. — Вскрытие подтвердило смерть от отравления хлорноватокислым калием, иначе называемым бертолетовой солью. Яд крови. Удушье, резкие боли в желудке, жажда, рвота.
— Скажите, Савелий Маркович, что показал анализ — были у мальчика глисты?
— Вчера произвел повторный анализ. Результат тот же — глистов нет.
Горяев помрачнел. Еще одна улика против Курашевых. Зная заранее, какой будет ответ, он все же спросил у доктора:
— А что дал анализ кристаллического порошка из фаянсовой банки?
— Это тот яд, которым отравлен мальчик, — бертолетова соль. В банке оказалось еще 34 грамма, а смертельная доза для подростка двенадцати лет — около 10 граммов. В пакете, который нашли под окном, оказалась обыкновенная глауберова соль, безобидное слабительное.
— Спасибо, доктор. Теперь следовало бы сказать, что мне все ясно, но, к сожалению, еще очень многое неясно.
— Ну как же неясно? Улики бесспорные. Кто, кроме Курашевых, мог выбросить пакет со слабительным и дать мальчику яд?
— А причина такого страшного преступления вам ясна, доктор?.. То-то. Зачем было Курашеву убивать сына? И мачехе это не нужно.
7
ГЕНКА УДАРИЛ ПО МЯЧУ ЛЕВОЙ. Пусть кто-нибудь еще сумеет так! Настоящий пушечный удар! Мяч пролетел сквозь ворота, в которых стоял этот ротозей Глеб Левин из шестого «Б», и ударил в