Мой муж. Но не тот, которого я оставила утром, — стоящий у кровати, чуть пошатывающийся, с тенью боли в глазах. Этот Громор был… великолепен. На нем был не обычный боевой набедренник, а одежда из темно-зеленой, тончайшей выделки кожи, отороченная по краям серебристым мехом лесного волка. На его могучих плечах лежала легкая накидка из ткани, похожей на шелк, но более плотной, расшитой тонким узором, напоминающим бегущие ручьи. А в руках он держал огромный, пышный, до нелепости романтичный букет тех самых белых лесных цветов, что вились на сводах беседки.
Он стоял прямо, уверенно, гордо выпрямив плечи. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, как скала, было смягчено непривычной, теплой улыбкой, а в темных глазах горели живые искры, отражающие мерцание первых светлячков, которые уже начинали зажигаться в воздухе, как крошечные, парящие звездочки.
Горячий, предательский комок подкатился к горлу, а в глазах защекотали слезы. Это… это все для меня? Он не только послушался, не ввязался в драку и не сорвал мою титановую работу, но и… устроил такое? Мой брутальный, немногословный, привыкший решать вопросы силой орк, который, казалось, больше понимал язык войны и крови, чем язык цветов?
Брат мужа тихо подтолкнул меня в спину, и я, словно во сне, сделала несколько неуверенных шагов по мягкому мху вперед. Громор вышел из беседки навстречу. Е: го походка была слегка замедленной, чуть прихрамывающей, но полной несокрушимого достоинства. Он протянул мне цветы, и его большая, шершавая рука выглядела невероятно нежно, держа хрупкие стебли.
— Для жены, — произнес он на ломаном, но понятном эльфийском, и в его низком, хрипловатом голосе звучала непривычная, трогательная нежность. — Красивая. Как эти… цветы. Ты.
Я взяла букет, ощущая под пальцами прохладу гладких лепестков и тепло его ладоней, все еще хранящих жар от ожидания. Восхищение, гордость за него и какая-то щемящая, всепоглощающая любовь нахлынули на меня такой волной, что на мгновение перехватило дыхание. Я подняла на него взгляд, не в силах вымолвить ни слова.
— Ты… это все сам? — наконец прошептала, сжимая цветы. — Беседку… все?
Он кивнул, не отрывая от меня взгляда, смотря так, будто я была самым ценным, самым невероятным трофеем во всей его полной битв жизни.
— Братья помогали. Девушки плели цветы. Но идея… моя. Ты сказала — не драться. Я… сделал по-другому. Чтобы ты знала.
Дальше я не сдержалась. Аккуратно бросив букет на мягкий душистый мох, я шагнула вперед и обняла его, стараясь не давить на спину, прижалась лицом к его твердой, надежной груди, вдыхая знакомый запах кожи, дыма и чего-то неуловимо его. Он обнял меня в ответ, осторожно, но крепко, его большие ладони легли мне на спину.
— Дурак, — прошептала, чувствуя, как по моим щекам катятся предательские, горячие слезы и оставляют влажные следы на его накидке. — Прекрасный, зеленый, упрямый дурак. Я так волновалась, что ты полезешь куда не надо.
— Не надо волноваться. — Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, и провел большим грубым пальцем по моей щеке, смахивая слезу. Его прикосновение было удивительно бережным. — Громор слушает жену. Иногда. — В уголках его глаз заплясали знакомые чертики озорства. — Теперь… ужин?
Он кивнул в сторону беседки, где на низком, покрытом белой тканью столике уже были расставлены яства: запеченная дичь, свежие овощи, темный хлеб и кувшин с чем-то, от чего сладко пахло медом.
Я рассмеялась сквозь слезы, счастливая и умиротворенная.
— Ужин. Да. Я готова съесть даже эту волшебную беседку. Но сначала… спасибо. Это… невероятно красиво. Ты невероятный.
Он снова улыбнулся, и в этой широкой, немного неуклюжей, но бесконечно искренней улыбке было столько любви, обожания и гордости, что у меня снова перехватило дыхание.
В этот момент, среди светящихся цветов и порхающих светлячков, глядя в глаза своему зеленому великану, я поняла окончательно: возможно, это сумасшедшее и неожиданное замужество было лучшей, самой головокружительной авантюрой в моей жизни.
Эпилог
Прошло два месяца. Ровно те самые шестьдесят дней, которые я выторговала у своего зеленого супруга как испытательный срок для нас обоих. Срок, когда я утром исчезала в мерцающем разрыве портала, а вечером возвращалась, пахнущая антисептиком, усталостью и родным больничным кофе.
Эти два месяца были похожи на жизнь в режиме скоростного переключения каналов. В одном мире — белый халат, тонны отчетов, война с вором туалетной бумаги (брелоки-трекеры, кстати, сработали — им оказался хитрый завхоз, копивший стратегические запасы в подсобке) и обучение «проверяющего» Валерия Маратовича, который, ко всеобщему удивлению, оказался гениальным диагностом с феноменальной интуицией. В другом — запах костров, грубый смех орков, мурлыканье Барсика, разжиревшего на всеобщей любви, и теплые, крепкие руки Громора, ждущего меня каждый вечер.
Я нашла себе замену в больнице, преемника — молодого, амбициозного хирурга, который с радостью принял мою протекцию и обещал не дать больнице развалиться. Как и договаривались.
И вот сегодня — последний день. Я не просто ушла с работы. Я уволилась. Официально, по собственному желанию. Сдала ключи от кабинета, попрощалась с коллегами, которые к тому моменту уже догадывались, что с их главврачом творится нечто волшебное в прямом смысле слова, потому что в последние недели я даже перестала орать на них, став мягче и уступчивей, но мудро не лезли с вопросами.
И теперь я стояла в своей пустой уже квартире, глядя на упакованные в коробки книги, пару оставшихся сувениров и фотографию родителей в рамке. Сердце сжималось от легкой грусти по старой жизни, но не щемило. Потому что впереди ждала новая.
Лориэль стоял рядом, помогая мне собираться. Его «командировка» тоже была завершена, и, оставив на прощание коробку дорогого чая и странный, но красивый кристалл, который, по его словам, «очищает пространство от дурных мыслей», он вместе со мной покинул больницу.
В последний раз активировав подвеску, я удобнее перехватила коробку с книгами и шагнула в привычную уже вспышку света.
* * *
Меня встретил не пустой стан, а шумное, радостное оживление, напоминавшее скорее праздничную суету, чем обычный быт. Воздух звенел от ударов топоров, смеха и гортанных перекликаний. На краю поляны, там, где раньше стояли лишь колья для тренировочных мишеней, уже поднимались срубы — не временные укрытия, а основательные дома из темного дуба и серого речного камня. От них пахло свежей стружкой, смолой и землей.
Оказалось, пока я моталась между мирами, Громор провел настоящие «реформы».
После истории с Краком и моей пламенной речи племя, посовещавшись долгими ночами у