— А сколько ему лет?
— Пятьдесят пять.
— Интересно. К концу войны ему было всего двадцать три. Как же он стал подполковником?
— Он служил после войны. Потом, когда при Хрущёве начали сокращать армию, его уволили в запас. Он окончил педагогический. Заочно. Вот такие дела.
— А почему не в Москве, а в Саратове?
— Не знаю. Сложно сказать. Как у вас тут дела?
— Произнёс над могилой прощальное слово, которое было для вас написано. Вот потом приехали сюда.
— Никаких происшествий?
Я вздохнул, рассказывать про киллера, который подстерегал меня на кладбище совсем не хотелось.
— Да так, — уклончиво обронил я, отводя взгляд. — В общем, все в порядке. Арсений Валерьянович, раз вы вернулись. Отпустите меня, пожалуйста. Мне очень нужно подъехать в больницу к другу. Он разбился на мотоцикле.
— Конечно-конечно, Олег Николаевич, езжайте.
— Спасибо!
Я отошёл к столу, сообщил, что уезжаю, и провожаемый грустным взглядом Полины, сбежал вниз к гардеробу, где, наконец, смог вздохнуть свободно.
Выскочив на улицу, я быстрым шагом, почти бегом добрался до остановки, доехал на трёшке домой, чтобы, наконец, принять душ, но то ли от горячей воды, то ли от голода жуткой резью скрутило живот до такой степени, что из глаз брызнули слезы, выступил холодный пот, затрясло в ознобе. Отравился чем-то? Скрючившись, держась за стенку, я вылез из ванны, дотащился до кухни, закипятил чайник. Выпив залпом несколько стаканов тёплой воды, вызвал рвоту, и только после этого полегчало. Желудок ещё жалостливо ныл, но я перекусил бутербродами с колбаской и сыром и выпил полстакана чая. Вернувшись в ванну, решил побриться, переоделся.
Притащив из комнаты карту Москвы, расстелил на кухонном столе и стал изучать путь до Первой Градской больницы, каждый раз с сожалением вспоминая о том, как же легко было добраться куда угодно, имея электронную карту на смартфоне. А тут возись, выстраивая маршрут вручную, хотя благодаря моей феноменальной памяти, я легко запоминал названия улиц, проспектов, повороты, развороты, проезды по мостам и туннелям. Прикинул, что доберусь минут за двадцать, максимум за полчаса, если не буду сильно гнать.
Выехал на своём «жеребце», завязав лицо плотным шарфом, чтобы не сильно продувало, и понёсся по проспекту, выехал на Ленинградку, которая перешла в Ленинградский проспект, а затем в улицу Горького, с него свернул на Тверской бульвар, пересёк Калининский проспект, попав на улицу имени Фрунзе, народного комиссара по военным и морским делам, умершего в 1925 году на операционном столе. Этой улице вернут прежнее название, которое она имела при царе — «Знаменка». Всегда удивляло отношение к разным советским историческим деятелям. Почему-то Горьковскую и улицу Горького лишат имени «Буревестника революции», а улицу Маяковского и станцию метро оставят. Как оставят станцию метро, названную в честь Войкова, который руководил расстрелом семьи последнего царя.
Останавливаясь на светофорах, я читал название улиц, и каждое имя с таблички словно напоминало об истории Советского союза: Горький, Калинин, Фрунзе. Исчезнувшие из названий улиц Москвы имена, но оставшиеся в истории страны.
С улицы Фрунзе я пересёк Большой каменный мост и затем Малый каменный мост, под которыми застыла в зимнем сне Москва-река. Свернул на улицу, названную в честь лидера Коминтерна, а затем генсека ЦК партии Болгарии — Георгия Димитрова, которой также вернут прежнее название в 90х — Большая Якиманка. Здесь в конце я заметил заправку — будку и под навесом с крупной надписью «Бензин» несколько колонок.
Из будки вышел плотный, кряжистый мужик в телогрейке и ментовской шапке-ушанке, только без герба, явно списанной или украденной со склада МВД, мрачно оглядел меня:
— Ты слепой? — задал он вопрос, который поставил меня в тупик.
— Да нет, вроде зрячий, — удивился я.
Он выругался матерно и объяснил мою оплошность:
— Ты не видишь, что это только для государственных машин?
— Сколько? — задал я вроде бы не логичный, но вполне понятный заправщику вопрос.
Мужик показал два пальца.
— Я не понимаю. Два куска, два стольника?
— Два рубля, балбес. Плати и качай.
Два рубля и стоил 93-й бензин для моего мотоцикла. Так на кой ляд нужно было задавать глупые вопросы? И тут меня осенило — заправщик не потребовал талон. В конце дня все равно были остатки, их-то он и продавал за наличные.
Задав «корма» своему «жеребцу», я быстро промчался мимо здание с колоннами — института стали и сплавов на Ленинском проспекте, и оказался у цели моего путешествия — Первой Градской больницы.
Больница выглядела, как роскошная дворянская усадьба в стиле классицизма. Часть здания, выступающая за фасад, украшена портиком с колоннадой, на фризе старинная надпись. На стенах — накладки-рельефы в виде факелов-светильников и лавровых венков с лентами.
Но разглядывать подробно изыски архитектурного ансамбля я не стал, поднявшись по ступенькам, открыл тяжёлую, украшенную резьбой деревянную дверь, чем-то напоминающую вход в храм.
В регистратуре узнал у сидевшей там мрачной дамы, как состояние Егора Быкова, на что она ответила стандартной фразой: «Стабильно тяжёлое». На мой вопрос, могу я его увидеть, она скривилась, пояснив: «Он без сознания».
— Я хочу поговорить с его лечащим врачом, — тогда сказал я.
— Хорошо, пройдите по коридору, поднимитесь на второй этаж.
Врача я нашёл в кабинете. За старинным массивным столом из резного дуба сидел плотный, но не толстый немолодой мужчина в белом халате, из-под шапочки выбивались седые волосы, щёточка седых усов, набрякшие веки, обвисшие брыли щёк. Кабинет напоминал нечто старомодное, отжившее свой век. Высокий потолок, украшенный лепниной, пожелтевшей и потрескавшейся.
— Я могу чем-то помочь Егору Быкову? — спросил я без всякой надежды. — Лекарство какое-нибудь достать?
Врач задумался, вытащил из ящика стола пачку папирос, но курить не стал, лишь сунул в карман халата.
— Можете. Вот это лекарство. Если найдёте, то у вашего друга будет шанс выжить.
Он взял из папки бланк, быстро что-то написал на нем, поставил печать и передал мне.
— В аптеках вы его не найдёте, — сразу предупредил он. — Ну то есть, наверно, можно заказать, но вероятность получить очень мала. Очень мала, — повторил он рассеянно.
— Хорошо, —