— Куда⁈ — Соловей вжался в стену так, что, казалось, хотел врасти в камень. — С обеих сторон лупят!
Он был прав. Я видел силуэты на крышах с обоих концов переулка. Не один, не два — минимум четверо, а может, и больше. Тёмные фигуры на фоне серого неба, мелькание рук, перезаряжающих арбалеты. Профессионалы, сразу видно. Быстро работают, бьют точно, не тратят болты впустую.
Засыпкин не поскупился. Такие ребята стоят дорого, особенно если нужно сделать работу чисто и не попасться.
— Дверь! — я ткнул пальцем в ближайший вход — чёрный ход какого-то дома, старый, рассохшийся, с облупившейся краской. — Соловей, ломай!
Он рванулся от стены и врезал по двери ногой. Каблук врубился в дерево чуть выше замка, доски затрещали, но выдержали. Соловей выругался так, что у меня уши завяли, и ударил снова.
И тут один из арбалетных болт вошёл ему в спину.
Послышался глухой звук удара. Короткий, сдавленный хрип. Соловей качнулся вперёд, врезался в дверь всем телом, и та наконец слетела с петель. Он ввалился внутрь вместе с обломками и рухнул на пол.
Из его спины, чуть ниже левой лопатки, торчало древко арбалетного болта.
— Соловей!
— Живой! — прохрипел он с пола, и в голосе было больше злости, чем боли. — Не стой столбом, тащи птицу!
Я схватил Сизого за шкирку и швырнул в проём. Он влетел внутрь кувырком, заполошно хлопая крыльями и матерясь на чём свет стоит. Марек нырнул следом, перекатился через порог и сразу развернулся к двери, закрывая вход.
Я рванул за ними, и болты застучали по косяку у меня за спиной. Щепки полетели во все стороны, один болт прошёл так близко, что я почувствовал ветерок у щеки.
Но ни один не попал.
Даже сейчас, даже в горячке боя, они выполняли приказ. Не трогать Морна. Только птицу.
Я перевалился через порог и рухнул на пол рядом с Соловьём. Тот лежал на боку, дышал тяжело, со свистом, и смотрел на меня с выражением человека, который очень хочет кого-нибудь убить, но пока не определился с кандидатурой.
Болт в его спине покачивался при каждом вдохе. Крови было много — она уже натекла лужицей под ним, тёмная и густая на грязном полу.
— Хреново выглядишь, — сказал я, потому что надо было что-то сказать.
— Сам ты хреново выглядишь, — огрызнулся он и попытался сесть. Охнул, скривился, но всё-таки сел, привалившись к стене. — Вот же суки… Засадили прямо в мясо. Даже кольчугу не пробили, обошли сбоку…
Марек уже был рядом с ним. Осмотрел рану, ощупал вокруг болта, и лицо его стало ещё мрачнее.
— Глубоко сидит. Здесь не вытащишь, нужен лекарь.
— Да понял я, понял. — Соловей сплюнул на пол. — Значит, пока похожу с этой хернёй в спине. Не впервой.
— Не дергайся, — Марек ухватился двумя руками за древко и аккуратно обломил оперение.
Снаружи послышались голоса и топот. Арбалетчики спускались с крыш. Поняли, что мы ушли с линии огня, и теперь шли добивать.
Я огляделся.
Мы оказались в какой-то кладовке. Тёмной, вонючей, заваленной хламом так, что едва можно было развернуться. Одна дверь наружу — та, через которую мы ввалились. Одна куда-то вглубь дома. Окон нет. Стены глухие, потолок низкий, и пахло здесь так, будто кто-то много лет назад засолил тут бочку капусты, а потом забыл про неё навсегда.
Отличное место, чтобы сдохнуть. Прямо как по заказу.
— Туда. — Я кивнул на внутреннюю дверь. — Быстро. Пока они не сообразили, куда мы делись.
Марек дёрнул дверь на себя, и та открылась с таким скрипом, что его наверняка услышали на соседней улице. Плевать. Всё равно арбалетчики уже знали, где мы. Главное — не дать им нас догнать.
Мы двинулись вглубь дома, и с каждым шагом становилось понятнее, почему здесь никто не живёт.
Дом был заброшен давно, может лет десять, а может и больше. Половицы прогнили настолько, что под ногами проламывались целые доски, и приходилось смотреть, куда ступаешь, чтобы не провалиться к чёртовой матери. Стены покрывала какая-то чёрная плесень, которая расползалась причудливыми узорами, будто кто-то рисовал тут пальцем в темноте. В одном углу потолок обвалился, и сквозь дыру виднелось небо. В другом громоздилась мебель, сваленная в кучу, покрытая таким слоем пыли, что определить, что это было когда-то, не представлялось возможным.
На полу валялись какие-то тряпки, битая посуда, крысиный помёт. Много крысиного помёта. И кости — мелкие, птичьи или крысиные, обглоданные дочиста. Кто-то тут явно столовался, и я очень надеялся, что этот «кто-то» давно съехал.
— Наверх, — скомандовал Марек, указывая на лестницу в конце коридора. — Там окна на другую улицу. Может, успеем выбраться.
Лестница выглядела так, будто по ней последний раз ходили ещё до моего рождения. Ступеньки просели, перила болтались, а в одном месте не хватало трёх досок подряд, и зияла чёрная дыра, из которой тянуло сыростью и чем-то тухлым.
Я пошёл первым, проверяя каждую ступеньку, прежде чем перенести вес. Сизый — за мной, молчаливый и серый, будто вся краска из него вытекла вместе с бравадой. Марек прикрывал сзади. Соловей замыкал, и кровь из его спины капала на ступени, оставляя тёмный след.
— Как ты там? — бросил я через плечо.
— Заебись, — прохрипел он. — Просто праздник какой-то.
Ну, раз огрызается — значит, ещё поживёт.
Второй этаж оказался не лучше первого. Пустая комната, пол покрыт таким слоем грязи, что ноги оставляли чёткие следы. Окно — одно, узкое, с мутными стёклами, половина из которых выбита и заткнута тряпками. Я подошёл и выглянул наружу, стараясь не высовываться слишком сильно.
Улица внизу была пуста. До земли метра три, может чуть больше. Прыгнуть можно, если аккуратно. Даже Соловей с болтом в спине справится, если поможем.
Я уже открыл рот, чтобы скомандовать, и тут увидел движение на крыше дома напротив. Тень метнулась за трубу, блеснул металл.
Арбалетчик. И не один — второй залёг у самого края, даже не прячась. Смотрел прямо на наше окно и ждал.
Твою мать. Лысый перекрыл все выходы. Сзади — те, что гнались за нами по переулку. Спереди — эти, на крышах. Загнали, как волки загоняют оленя: один гонит, остальные ждут на выходе.
— Окно отпадает, — сказал я. — Там тоже ждут.
И в эту секунду внизу хлопнула дверь.
Та самая, через которую мы вошли. Громко, с треском, будто её вышибли ногой.