Потом магистрат повернулся в нашу сторону и чуть повысил голос:
— Ну так что… у обвиняемого есть что сказать в свою защиту?
Глава 18
Приговор толпы
Площадь замерла, и в этой внезапной тишине я отчётливо услышал, как у меня в висках стучит кровь. Бум. Бум. Бум. Похмелье напоминало о себе с настойчивостью кредитора, который пришёл за долгом и уходить явно не собирался.
Торговка с пирожками застыла с поднятой рукой, так и не закончив фразу про «свежие, с пылу с жару». Мальчишка на бочке открыл рот и забыл закрыть. Даже бабки в первом ряду заткнулись, а это, я так понимаю, событие примерно того же масштаба, что и солнечное затмение.
Все ждали. И судя по выражениям лиц, ждали чего-то интересного. Бесплатный цирк — штука заразная.
Я покосился на Сизого и почувствовал, что сейчас может произойти что-то очень не хорошее.
Он стоял неподвижно, и вот это пугало по-настоящему. Не крики, не ругань, не его обычное «пошли все на хрен». Перья прижались к телу, плечи окаменели, а когти впились в булыжники так, что камень крошился с тихим хрустом. Голубь смотрел на Клинова, не моргая, и в жёлтых глазах было что-то такое, от чего даже мне захотелось отойти на пару шагов.
Это был не гнев, нет. Гнев — штука горячая, понятная. Вспыхнул, наорал, остыл. А это было холодное. Застарелое. То, что годами гнило где-то внутри, обрастало коркой, и вот сейчас готово было вырваться наружу.
Ну держись, Артём. Сейчас начнётся.
— Ты.
Голос химеры показался чужим… севшим и хриплым.
— Ты там был. В ту ночь.
Клинов пожал плечами. Легко, небрежно, будто его спросили, какая сегодня погода. Глянул на судей, те понимающе закивали — мол, да-да, преступник пытается выкрутиться. Плавали, знаем.
— Ну конечно, был. Я же только что об этом рассказал.
И улыбнулся. Чуть-чуть, самым краешком рта, на долю секунды. Но я заметил.
Он наслаждался. Стоял на помосте в полной безопасности, под защитой закона, судей и сотни свидетелей, и смотрел на существо, которое когда-то помог схватить. И ему это нравилось, твари такой. Он прямо кайф ловил от происходящего.
Мразей я повидал достаточно. Таких, что калечат людей ради денег, таких, что продают собственных детей, таких, что улыбаются тебе в лицо и одновременно точат нож за спиной. Но вот этот экземпляр был особенным. Стоять на помосте и ухмыляться в лицо тому, кого ты продал в рабство, пока судьи кивают и толпа глазеет. Это прям талант к подлости надо иметь.
— Нет!
И всё-таки Сизый сорвался. Голос взлетел, хлестнул по площади как плеть.
— Ты не понял, ублюдок! — Он рванулся вперёд, и люди вокруг шарахнулись, как от чумного. — Ты нас туда привёл! Ты, сука! Ты им показал, где мы ночуем! Кто из нас чего стоит! Показал, кого надо валить первым!
Марек попытался схватить его за плечо, но Сизый вывернулся — быстро, зло, как бешеный кот.
— Грач!
Сизый сделал ещё шаг к помосту, и теперь уже стражники у ступеней напряглись и потянулись к оружию.
— Грач был самым сильным из нас! Поэтому его завалили первого! Со спины! Потому что это ты им слил — мол, этого сначала кончайте, а то он вам половину ребят положит!
Толпа притихла. Не от сочувствия, куда там. Просто спектакль становился интереснее, и никто не хотел пропустить следующую сцену.
Тем временем Клинов покачал головой и развёл руками, обращаясь к судьям. Жест получился усталый, мол, ну что тут поделаешь, видите сами.
— Бред сумасшедшего. Пытается выкрутиться. Убийцы всегда так делают.
— А Ласку⁈
Сизый рванулся вперёд. Марек успел схватить его за плечо, Соловей навалился сбоку, и вдвоём они еле удержали его на месте. Голубь вырывался как бешеный, когти скребли по камням, и я видел, как на плаще Марека расползаются прорехи от его рук.
— Ласку ты тоже не держал, да⁈ Не ты ей крылья выкручивал, пока эти суки ошейник надевали⁈
Голос срывался, слова налезали друг на друга.
— Она орала! Меня звала! А я… я лежал мордой в грязи, и трое ваших на мне сидели, и я ни хрена не мог сделать!
Он захлебнулся, закашлялся. Перья на загривке стояли дыбом, и в жёлтых глазах блестело что-то такое, на что смотреть было почти физически больно.
Рядом со мной какая-то баба охнула и отвернулась. Её товарка уставилась в землю. В толпе стало тише, и это была уже другая тишина. Неуютная.
Засыпкин это тоже заметил. Поднял руку, и на лице у него появилось выражение глубокой печали. Такое фальшивое, что хотелось подойти и стереть его кулаком.
— Вот видите, господа? Агрессия, крики, обвинения во все стороны. Бедное существо явно не в себе и представляет угрозу для окружающих.
Говорил он мягко, почти сочувственно. Не орал, не тыкал пальцем. Просто констатировал факты, как врач, который объясняет родственникам, что пациент безнадёжен.
И это работало. Я видел, как лица в толпе меняются. Секунду назад некоторые сомневались, а теперь снова кивают. Ну да, ну да, бешеная тварь, всё понятно.
— Я их не убивал!
Сизый всё ещё рвался из рук Марека и Соловья.
— Это ваши охотники! Они нас как скот ловили и продавали! Ласку за две недели сломали, я слышал, как она по ночам выла! А эта падаль стояла рядом и смотрела!
Толстый судья справа поморщился и отодвинулся, будто Сизый мог до него допрыгнуть. Старик в мантии строчил что-то в бумагах, даже головы не поднимая. А Засыпкин смотрел на голубя с лёгкой полуулыбкой, и я вдруг понял одну простую вещь.
Они всё рассчитали заранее.
Знали, что Сизый не выдержит. Что сорвётся, начнёт орать и кидаться. Что толпа увидит не жертву, а бешеную тварь, которую надо держать на цепи. И чем громче он будет кричать правду, тем меньше ему поверят.
Красивая ловушка. Простая и подлая, как всё гениальное.
И я пока не видел способа из неё выбраться.
Свидетель был настоящим участником тех событий. Он действительно был там, действительно видел тела, действительно знал имена погибших. Только вот он был не жертвой и не спасателем. Он был одним из охотников. Одним из тех, кто заманил пятерых молодых химер в ловушку и продал выживших в рабство.
А теперь