— Спасибо, — кивнул я.
— Это не комплимент и не похвала! — прошипела она. — Это недостаток! Ты же варвар. Ты должен убивать, рвать на куски!
— Должен? — я поднял на неё взгляд. — Это кому я должен? Тебе?
— Ну… вообще… ты же… воин!
— Я убиваю врагов, — сказал я. — Если они нам враги и хотят нас убить — я их убью. А вот пока я не знаю, кто они нам. Тогда, в харчевне, была пьяная драка, все на одного. А здесь в лесу посмотрим, кто нам враг, а кто нет.
Я мягко положил ладонь ей на плечо, и она замолчала.
— И обещаю тебе, Ингрис… не как варвар, а как воин: нашим настоящим врагам уж точно не повезёт.
* * *
— О боги… — простонала Лунта. Она лежала, связанная, под тюками овечьей шерсти. — У меня голова раскалывается… эй, как там тебя… Марика? Ты там? Эй!
Повозку трясло на ухабах, и каждый толчок отдавался тупой болью в голове служанки.
— Да здесь я… здесь! — прошипела принцесса. — Фу… Где мы? Почему так воняет? Фу-у…
— Так пахнет овечья шерсть, когда её только состригли, — фыркнула Лунта. — Ты точно с небес свалилась. Как будто вчера родилась. Как ты вообще дожила до стольких лет, если не знаешь, как пахнет нечёсанная овечья шерсть?
— Я… ведь говорю же, прислуживала во дворце. Там не было овец.
— Ой, надо же! Какие мы высокородные лакеи! — ехидно протянула Лунта. — Во дворце она, видите ли, служила… А теперь ты в вонючей повозке, среди тюков шерсти. И нас везут продавать морникам.
Лунта подтянула связанные ноги поближе к груди и простонала:
— Черт, почему у меня так болит голова? Ведь так было хорошо… так было приятно, когда они дали испить этот терпкий напиток… А потом меня словно закружило… понесло… И теперь так мерзко…
— А вот ты сама не знаешь простых вещей, — отрезала Мариэль. — Они же нас опоили маковым молоком, чтобы мы уснули и не дёргались.
— Маковым молоком? — переспросила Лунта. — А-а… теперь понятно, почему у меня голова раскалывается. Но я не думала, что это так чертовски приятно — засыпать под его действием. Я бы испила его ещё раз…
— Не говори ерунды, Лунта! — одёрнула её принцесса. — Маковое молоко используют для обезболивания. Чтобы проводить знахарские операции. Если пить его просто так — это очень пагубно.
— О-ой, пагубно! — передразнила девушка. — Слово учёное, а толку чуть. О вреде она мне рассказывает… Мы, может, вообще вскоре сгинем, и наши души заберёт Стылый Бог!
— Тихо вы там! — раздался хриплый голос сверху, со стороны сиденья погонщика. — Разгалделись!
Мариэль попыталась выглянуть из-за тюков, но не смогла — руки и ноги были связаны, она едва могла шевелиться.
— Они нас слышат… что ли? — прошептала Лунта. — Надо потише разговаривать, а то ведь побьют или кляп запихают… Слушай… похоже, нас вывезли из города. Слышишь?
— Я ничего не слышу, — ответила Мариэль-Марика. — Что тут можно понять?
Тюки воняли, от лошадей тоже пахло отнюдь не любимыми ландышами, от каждого толчка боль пробегала по шее и спине, да и голова после напитка у неё так же была наполнена странным звоном, как и у Лунты. А кроме того, душу переполняло гадкое, липкое, неотвязное чувство досады на саму себя.
— Вот именно, что ничего, — продолжала Лунта. — Не слышно галдящего народа, шума, повозок, лошадей. Только пение птиц и стрёкот кузнечиков. Значит, мы уже за городом.
— Так это же, наоборот, плохо, — выдохнула Мариэль, едва сдерживая подступавшие рыдания. — Теперь нас точно никто не спасёт… Они увезут нас от моих родите…
Она осеклась. Слова застряли в горле.
«Какая же я дура…» — подумала она, когда едва не выдала правду, что сбежала из дома… и не просто из дома, а из дворца, где исполнялась любая ее прихоть.
Да, её держали там, как в клетке, но это была золотая клетка, а не вонючая телега, где она, связанная по рукам и ногам, будто куколка бабочки, тряслась по кочкам.
Но она тут же остановила свои мысленные причитания, вспомнив Дира и его холодную улыбку. Он сильно изменился с тех пор, как они были детьми. И сразу вспомнила то, ради чего сбежала.
Ради свободы… И всё? Нет, не только. Казалось, что ей было куда идти и к чему стремиться — или к кому. Странно, но уже несколько дней и ночей образ этого человека с арены не покидал её мыслей, как бы она ни гнала его прочь.
Мариэль облегченно вздохнула. Нет! Я все правильно сделала. Я должна идти туда, куда зовёт сердце, и не позволять никому решать мою судьбу.
Повозка остановилась.
— Заночуем здесь, — послышался хриплый голос Гириса, главаря похитителей, того, что со странным пятном на черной бороде.
Глава 2
Дир Харса заперся в гостевых покоях, и в тишине, нарушаемой лишь шорохом занавесей, колышущихся от ночного ветерка, положил на стол брошь принцессы Мариэль. Маленькую вещицу, которую он раздобыл и которая должна стать ключом ко всему, что он задумал. Он вернет принцессу и…
Его забавляло, что весь двор уверовал в существование некоего его «придворного колдуна». Ни единой живой душе здесь не было известно, что колдун этот — он сам, принц Валессарии, чёрный маг, который всю жизнь терпеливо скрывал свои способности, ждал момента. И теперь, когда Мариэль исчезла, только он мог ее вернуть. Но совсем не ради Империи…
Он подложил под брошь круглое зеркальце, закрыл глаза и бормотал слова заклинания.
Он не шелохнулся, когда резкий порыв ветра распахнул окно настежь. Блеснула молния, ударившая в абсолютно чистом небе, где не было ни единой тучки.
Принц сидел неподвижно, словно каменный идол, пока на поверхности зеркала не стали проступать смутные силуэты. И лишь тогда он открыл глаза и всмотрелся, различая повозку, лес, груды тюков и тёмную согбенную фигуру среди них. Сомнений не было — это была она.
Маг накрыл брошь ладонью и произнёс с ударением:
— Наделяю тебя силой, Мариэль, и отныне цель твоя — вернуться во дворец. И уничтожишь ты каждого, кто встанет на твоём пути и окажется помехой возвращению. Тёмная сила поведёт тебя, почувствуй её тепло в крови своей.
В тот же миг зеркало почернело, последняя вспышка молнии осветила комнату, и видение погасло.
Дир медленно подошёл к окну, наблюдая, как внизу, в саду, император с императрицей, запрокинув головы, перешёптывались, обсуждая странную молнию в тёплом ясном вечере. Гуляли, будто они были безмятежной любящей парой!