Кречетов принял позу оскорбленного короля.
— Сперва объясни, что все это значит?
— Валерка, не будь занудой! — Лаура подпрыгнула и обвила руками крепкую загорелую шею.
У Романа перехватило дыхание. Удушливая волна унижения подкатила к горлу, в бессильной ярости сжались кулаки. А что он мог сделать? «Старый друг — лучше новых двух», «У любви, как у пташки, крылья...» Нельзя, нельзя здесь оставаться, но и уйти он не мог. По приказанию Лауры сбегал за бутылкой вина, потом еще за одной. Сидел молча, вливая в себя рюмку за рюмкой, медленно наполняясь дремучей первобытной злобой.
Лаура резвилась как школьница. Упоительное сознание власти над друзьями-соперниками заставляло ее выкидывать самые эксцентричные номера. То она вскакивала и кружилась в бурном танце, то прыгала на колени к Валерке. На Ромку Лаура и глазом не вела — куда он денется...
Так, в пьяном угаре прошел весь день. К вечеру Лаура услала Романа за очередной бутылкой, а когда он вернулся, в квартиру его больше не пустили. Тщетно колотил Ромка в дверь ногами — в ответ раздавался лишь яростный собачий лай. Облегчив душу грязным ругательством, которое он выплюнул в замочную скважину, Фонарев поплелся домой. Распаленное воображение рисовало сладострастные картины Лауриной измены. «Тварь! Лживая намазанная тварь! И хватит! И кончено!..» Роман клялся себе, что никогда, никогда больше даже не взглянет в ее сторону, и знал, что все эти клятвы — чушь, ерунда, что стоит Лауре поманить его пальцем, и он снова ей все простит... Нет, хватит, пора, наконец, стать мужчиной! Он отомстит ей за все свои унижения! И ей, и этому самодовольному индюку Валерке!..
Затуманенный хмелем взор бродил по комнате, и вдруг Роман увидел на секретере нож. Он сам, собственноручно, выточил его, отполировал, сделал наборную ручку из плексигласа. Отличная получилась финка! Ну, Валерка, держись теперь! Нет, убивать он, конечно, никого не станет! Но пригрозит! Вынет нож и покажет Валерке. Со значением! И посмотрит, какое будет у него лицо. И может быть, Лаура после этого будет его немножко уважать и даже бояться. Валерка уедет, и все останется как было...
Он сел к окну и стал смотреть на улицу. Дождался, когда Лаура и Валерий вышли из подъезда, выскочил на улицу и долго следовал за ними, оставаясь незамеченным. На безлюдной улице Рандавас Лаура, услышав сзади шорох, быстро обернулась. Роман метнулся в кусты, но поздно — его увидели, остановились. Фонарев подошел разболтанной, вихляющейся походкой, сказал, сплюнув:
— Я пойду с вами!
Валерий расправил крутые плечи, резко шагнул вперед.
— Уйди, пока харю в творог не размазал!
Фонарев отскочил, выхватил нож.
— А это видел? Ну-ка, тронь попробуй!..
Лаура загородила собой Валерия:
— Иди домой, ты выпил...
Он спрятал нож и крикнул с пьяным надрывом:
— Предательница, всю душу ты мне истоптала!..
Кречетов рвался в драку, Лаура с трудом его удерживала, твердя: «Валера, не надо!..» Потом схватила его за руку и потащила прочь. Они ушли, а Фонарев остался с нерастраченной жаждой мести и рвущейся наружу животной злобой.
В тот момент ему было безразлично, кого ударить ножом. Таксист принял на себя удар, предназначенный любому другому, подвернувшемуся под руку. Маленький, униженный, жалкий, Фонарев вложил в этот удар всю накопленную за день ненависть и боль. По закону подлости: мне плохо — пусть же будет худо и тебе!.. Ударив, Роман ужаснулся и пожалел. Нет, не таксиста — себя. Поймают, будут судить. Бежать, пока никого нет! И нож не бросать — это улика...
Фонарев мчался, ломая кусты, подгоняемый страхом грядущей расплаты. Хмеля как не бывало, мысль работала четко и ясно. Сейчас налево, в переулочек, потом по Варга... К дому подходил уже не спеша. Тихонько вошел в квартиру, спрятал светлый плащ в чулане, надел коричневую кожаную куртку. Из спальни просачивался узкий лучик света.
— Сынок, — послышался голос матери, — котлеты на сковородке. Разогрей и поешь.
— Не хочу, — буркнул Роман и вышел.
Под окном, в тени деревьев, стоял мотоцикл «Ява» — подарок матери в день рождения. Роман надвинул шлем, включил зажигание... Он гнал машину на максимальной скорости. По дороге опередил троллейбус, оглянулся посмотреть, тот ли, на котором ехал. Тот самый! Девчонка в сиреневой косынке посмотрела на него без всякого интереса. Ага, в этой куртке его не так легко узнать!.. «Граждане, не забудьте прокомпостировать билет!» Ха, тоже мне командирша нашлась! Все указывают: делай так, делай этак. Хватит! Надоело!.. И таксист туда же: «Выходи из кустов!» Ну и получил, что заслужил!..
Мотоцикл въехал на Островной мост. Фонарев притормозил, сунул руку в боковой карман. Сверкнуло в воздухе блестящее лезвие клинка, где-то глубоко внизу глухо булькнуло. Главная улика — на дне, черта лысого теперь его найдут!..
21.
«Не найдут, как же!» — Роман поднял голову, прощальным взглядом обвел свою комнату. Все, пора в дорогу! Попрощаюсь с Ларкой и — ходу, только они меня и видели.
Фонарев подошел к стене, постучал условленным стуком. Никакого ответа. Постучал еще раз — тот же результат. За стеной голосами модных менестрелей завывала стереорадиола. «Может, не слышит?» Он натянул куртку и выскочил из квартиры. Вбежав в соседний подъезд, поднялся на второй этаж, позвонил раз, другой... Наконец, дверь распахнулась. «Мамзелина» — так фамильярно называла Лаура свою мать — предстала перед Романом в состоянии подпития. Из комнаты доносились хмельные голоса, кто-то порывался затянуть песню.
— А, жених! — Женщина растянула в зубастой улыбке кроваво-красные губы. — Проходи, раз пришел — нальем и тебе.
— Я к Ларе. Она дома?
— В магазин вышла, скоро вернется. Проходи — подождешь...
— Я лучше на улице.
Мамзелина прищурила глаза, еще заметней стали густые зеленые тени на морщинистых веках.
— Что, не подходит тебе наша компашка? А ты, мальчик, очень-то не заносись — не хуже тебя. Я ведь все про твои делишки знаю, все... Но молчу покудова. — Она качнулась вперед, обдав Романа перегаром, жарко зашептала ему в ухо: — А Ларку я за тебя не отдам — не мечтай. Что ж она, столько лет будет тебя дожидаться? Да тут никакая любовь не выдюжит. А уж такая, как ваша... Что вас связывает, кроме постели, что?