— Уколись и капни прямо сюда, на это место.
Рука Любы дрогнула, но она взяла иглу. Чёткое движение, лёгкая боль, и алая капля упала на льняную ткань. И случилось странное — вместо того чтобы впитаться, кровь легла поверх ниток, сверкнула на мгновение и исчезла, оставив после себя едва заметный рубиновый отблеск.
— Теперь твоя сила вплетена в защиту, — удовлетворённо кивнула баба Надя. — Ни одна тварь из Нави не пройдёт тут, не спросив твоего разрешения. А теперь бери нитки и иголку и накладывай стежки.
— Какие нитки и где вышивать? — Люба с удивлением посмотрела на бабушку.
— К каким душа лежит — такие и бери, — ответила баба Надя, — И вышивай там, где посчитаешь нужным.
Люба с некоторой неуверенностью провела пальцами по коробке с мулине. Цвета были самые разные — от небесно-голубого до глубокого изумрудного, от солнечно-жёлтого до тёмного, как ночь, индиго. Её пальцы сами потянулись к мотку тёплого, медового оттенка, напоминающего цвет спелой пшеницы.
— Вот эти, — прошептала она.
— Хороший выбор, — одобрительно кивнула баба Надя. — Цвет урожая, цвет жизни. Им и силы прибавится, и защиты.
Люба, стараясь повторить плавные движения бабушки, вдела нитку в иглу. Рука поначалу дрожала, но странное успокоение снизошло на неё, как только игла коснулась ткани. Она не думала, куда именно делать стежок — её рука словно сама знала дорогу. Игла плавно вошла в лён чуть левее того места, где упала её кровь, и поползла, оставляя за собой ровную золотистую строчку.
— Вот так, вот так, — бормотала баба Надя, наблюдая за работой. — Чувствуй ткань. Чувствуй землю под ней. Ты не нитку вплетаешь, ты свою волю в землю вкладываешь. Чтобы росло всё на радость, а не на погибель. Чтобы корни крепкие были, а не гнилые.
Люба вышивала не узор, а нечто большее — она ощущала под пальцами не грубый лён, а саму землю деревни. Её холмы и низины, тропинки и ручьи. Каждый стежок был обещанием, обетом защищать это место.
Когда последний узелок был закреплён, Люба откинулась на спинку стула, чувствуя приятную усталость, будто она прошла пешком несколько вёрст, а не просидела за вышивкой.
На месте её работы лежал небольшой, но яркий участок — несколько стежков теплого, солнечного цвета, которые странным образом переплелись со старыми, тёмными нитками бабы Нади, не нарушая узора, а дополняя его, усиливая.
— Готово, — выдохнула баба Надя, бережно проводя рукой по обновлённой скатерти. — Теперь наш щит стал крепче. И у него появилась еще одна хранительница.
Люба молча смотрела на свою работу, на свою каплю крови и свои стежки. Она больше не была чужой в этой деревне. Она пустила здесь корни. И была готова их защищать.
Баба Надя сложила скатерть, аккуратно, почти благоговейно.
— Всё. Теперь можно спать спокойно. Ну, почти спокойно, — она хитро подмигнула Любе. — На всё сто процентов не защитишься, но на девяносто — точно.
Люба смотрела на скатерть с новым чувством — странной гордости и ответственности. Она была частью этого места. Не просто жительницей, а стражем. И это было куда важнее, чем любые документы на собственность.
Бабушка о чем-то подумала и снова развернула скатерть, нахмурилась.
— Чего-то не хватает, — покачала она головой, — Надо еще шишиге Василисе позвонить, пусть свою руку сюда приложит еще и она.
Люба улыбнулась. Мысль о том, что весёлая и вечно неугомонная Василиса будет с серьёзным видом вышивать обережные узоры, показалась ей забавной.
— Думаешь, она согласится? — спросила она.
— А куда она денется? — фыркнула баба Надя, уже набирая номер на своём древнем кнопочном телефоне. — Тоже тут живёт, тоже защищать свою шкурку должна.
Василиса ответила почти сразу, и из динамика послышался её звонкий голос, заглушаемый звуками какого-то боевика на фоне.
— Баба Надя, привет! Чего звонишь в позднее время? У меня тут Арнольд Шварценеггер как раз плохишей мочит! Мне Захар телек подогнал, сам не смотрит, всё ему некогда.
— Брось ты своего Арнольда, — строго сказала баба Надя. — Иди ко мне. Срочное дело. По защите деревни.
— О! — в голосе Василисы моментально пропала вся легкомысленность. — Щас бегу! Только шелуху от семечек выкину!
Через десять минут в избу ворвалась запыхавшаяся Василиса, вся усыпанная снежинками.
— Я готова! Что надо делать? Врагов громить? — она огляделась вокруг, как будто ожидая увидеть прямо в избе полчища тёмных сил.
— Врагов громить будем потом, — покачала головой баба Надя, указывая ей на скатерть. — Сначала защиту укреплять. Вышивать будешь.
Василиса замерла с открытым ртом.
— Вышивать? — она посмотрела на свои руки, больше приспособленные для таскания вёдер и размахивания веником. — Ох, сто лет я не вышивала.
— Ничего, — махнула рукой баба Надя. — Главное — не ровность стежка, а сила намерения. Выбирай нитки и садись.
Василиса, скептически хмыкнув, порылась в коробке и вытащила моток ярко-алой, пламенной нити.
— Вот эту хочу! Чтобы горело всё на своём пути!
— Угу, чтоб нечисть боялась, — одобрила баба Надя. — Теперь ищи место, где, по-твоему, защита слабая.
Василиса прищурилась, внимательно изучила карту-скатерть и ткнула пальцем в участок у реки.
— Вот тут! Тут всегда сыро, туманы стоят. Морок тут точно может пролезть! Будем жечь ему пятки! - хихикнула она.
Её стежки действительно получились неровными, крупными и немного неаккуратными. Но с каждым движением иглы в воздухе становилось жарче, а алая нить на ткани словно светилась изнутри, излучая тёплую, яростную энергию.
— Вот! — Василиса с силой воткнула иглу в ткань, закрепляя последний узел. — Теперь пусть попробует сунуться! Я ему такое устрою…
Она не договорила, застыв с открытым ртом. Её алые стежки, грубые и живые, переплелись с аккуратными золотистыми узорами Любы и мудрыми, древними линиями бабы Нади, создавая единый, неразрывный барьер.
Три разных силы. Три разных характера. Но одна цель — защитить дом.
— Теперь готово, — с удовлетворением в голосе сказала баба Надя, аккуратно складывая скатерть. — Теперь наш щит держится на трёх столпах. Сломать такой будет ой как непросто.
Люба, Василиса и баба Надя переглянулись. И в тишине избы, под треск дров в печи, родилось новое, молчаливое соглашение. Они были тремя хранительницами. И ни одна тёмная сила не смела пройти там, где они стояли на страже.
Конец