Якоб приехал из Бемстера в хорошем расположении духа. Элиза с отцом и слугами устроились на ферме наилучшим образом. Это было ободряющее известие, оттенившее то, что вчера произошло со мной. На миг я засомневался, стоит ли вываливать свои проблемы, но Якоб начал разговор первым.
— Что случилось с лицом? — произнёс он, разглядывая меня. — Рассказывай всё как есть. Если это имеет хоть малейшее отношение к нашим делам, ты просто обязан.
Я рассказал про вчерашнее нападение, визит Лефранка и связал это со сделкой с де Клермоном. Якоб слушал не перебивая.
— Ты хочешь сказать, что справился с тремя немцами-наёмниками голыми руками? Опять навыки фехтования?
— Нет, просто я хорошо умею драться. И мне повезло, они не ожидали такого отпора.
Якоб побарабанил пальцами по столу.
— Всё-таки вы, французы, странные люди. Ты ведь дворянин, Бертран. Ты отложил в сторону свою шпагу, но, подозреваю, раньше с ней не расставался, — он взглянул мне прямо в глаза. — Тебе приходилось убивать?
Вопрос прозвучал буднично. Что я мог ответить? Соврать? Я подозревал, что Якоб читает меня как открытую книгу. Сказать правду? Но всей правды я не знал и сам. Французский варвар в упорядоченном мире каналов, банковских векселей, коносаментов и изящной живописи. Да, здесь тоже дрались на ножах и грабили, но протыкать людей рапирой на завтрак и резать им глотки мечом на обед, сама мысль об этом звучала дико.
— Да, но… Это была… В общем, я защищал женщину от грабителя. Это было год назад. Здесь нечем гордиться, но и сожаления я не испытываю. Королевская Превотария признала это действиями в защиту жизни и чести.
Якоб помолчал и продолжил:
— Видишь ли Бертран, я — торговец. Мой мир это товары, сделки, умение считать прибыль и учитывать риски. Я искренне рассчитывал, что ты пойдёшь по моему пути. Я обучил тебя почти всему, что знал сам, и ты был способным учеником. У тебя талант к нашему делу. Но…
Он снова замолчал и уставился в окно.
— Ты связался с опасными людьми. Очень опасными, — продолжил он. — Чёрт, мне надо было остановить тебя тогда, с этим проклятым цветоводом. Эти люди… Они не отстанут от тебя. Я таких знаю. Ими движет не выгода и не чувства. Они подчинены какой-то идее высшего порядка, долгу, приказу.
Якоб посмотрел мне прямо в глаза.
— Я не могу допустить, чтобы они разрушили дело моей жизни, или навредили моей семье. У тебя два выхода. Первый — уехать. У меня есть друзья в Ост-Индийской компании, ты им подойдёшь. Уже через несколько дней ты будешь на пути в Батавию, где тебя не достанет ни один француз. Второй путь — ты решаешь вопрос с этими господами. Раз и навсегда. Надеюсь, ты меня понимаешь. Чтобы убить змею надо раздавить ей голову. И делается это не на дуэли. Подумай, оцени свои силы. Ты, возможно, будешь удивлён, но Пьер предвидел такое продолжение, он считает, что ты должен посоветоваться с госпожой Арманьяк. Расскажи ей всё, послушай что она скажет, тогда принимай решение.
Я посмотрел на Якоба. Солнечный зайчик скользнул по его лицу, он зажмурился, улыбнувшись, и заслонился рукой. На долю секунды мне показалось что он пошутил. Но он был серьёзен, и то, что он только что сказал мне, родилось в его голове не сейчас. Это был его хирургически точный анализ. Его и, возможно, Пьера Мартеля. Выхода было всего два. Для меня — только один.
— Пожалуй, я навещу госпожу Арманьяк.
Глава 17. 5 июля 1635. Дождь и тьма
Утро началось затяжным холодным, тоскливым ливнем. Дождь не хлестал, а сеялся с низкого, свинцового неба, превращая каналы в рябую, серую жесть, а кирпичные фасады — в мокрые, тёмные глыбы. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом древесного дыма и вездесущей теперь полыни.
Боль от недавних ушибов стала глухой, фоновой. Каждый шаг отзывался тянущим чувством в боку, где один из громил успел всадить короткий тупой удар. Физическую боль можно было терпеть. Хуже было другое — чувство мишени на лбу. Ощущение, что из-за каждого мокрого окна, из-за каждого поворота улицы за тобой следят. Я шёл к Сингелу, и стук каблуков по мокрой мостовой казался неестественно громким в шелесте дождя.
Лавка мадам Арманьяк в такой день казалась ещё более отъединённой от мира. Я позвонил у боковой двери — парадный вход был заперт. Мне открыла она сама, в тёмно-синем платье, почти чёрном при скудном свете. Её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на жёлто-синем пятне у виска, на свежей царапине на шее. В её глазах не было ни тени удивления.
— Заходите, месье де Монферра. Нам надо поговорить.
Внутри пахло уксусом и крепким дымом можжевельника. В камине, несмотря на лето, тлели поленья, борясь с сыростью. Она провела меня в небольшую комнатку — свой кабинет. Здесь были книги в кожаных переплётах, тяжёлый дубовый стол, кресло с высокой спинкой и одна картина на стене — не пейзаж и не натюрморт, а тёмный, почти абстрактный этюд, где угадывались очертания скал и моря в шторм.
— Садитесь, — она указала на стул напротив своего кресла. — Пьер прислал записку. Он считает, что вы дошли до черты, где мои советы могут быть полезнее чем его.
Она говорила тихо, но каждый звук был отточен, как лезвие.
— Расскажите подробно. О сделке с де Клермоном, о визите Лефранка.
Я рассказал. Суть сделки, касающейся партии луковиц «Адмирал Лифкенс», реакцию де Клермона, предложение Лефранка и его слова о «месте в сети», об «интересах Франции», о «нерадивых сыновьях». И — нападение.
Она слушала, не двигаясь, только её пальцы слегка перебирали край чёрного кружева на манжете. Когда я закончил, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев и завыванием ветра в трубе.
— «Место в сети», — наконец произнесла она, и в её голосе прозвучала беззвучная, холодная насмешка. — Да, у них есть сеть. Паутина, сплетённая из золота, страха и верности кардиналу.
Она откинулась в кресле, и её взгляд ушёл