Якоб молча взял лист с выжимками. Его глаза быстро бегали по строчкам. Он ничего не комментировал. Потом взял счёт, сверил цифры с какой-то записью в своей маленькой походной книге. Его лицо оставалось непроницаемым. Наконец, он поднял на меня взгляд.
— Лиссабонское письмо. Предложение Диего Мендеса. Как вы его оцениваете?
Вопрос был ловушкой. Проверялось не знание языка, а коммерческая смекалка.
— Слишком сложно, — сказал я, опираясь на ту же смутную интуицию, что вела меня весь день. — Слишком много посредников. Каждый этап — риск задержки и накрутки цены. Риск многократно превышает возможную прибыль.
Якоб слушал, не перебивая. Потом медленно кивнул.
— Именно так я и думаю. — Он отложил бумаги. — Вы справились. Более чем. Грамотно, быстро, с пониманием сути.
Он прошёлся к окну, глядя на темнеющую воду канала, и, повернувшись, изрёк свой приговор, который звучал как высшая похвала:
— Ваше время имеет ценность. Поэтому я предлагаю вам контракт.
Он сел за свой стол, достал чистый лист.
— Триста гульденов в год. Кров и стол в моем доме. Помимо этого — премия в размере двух процентов от прибыли по любой сделке, где ваша информация или работа станет ключевой. Вы будете работать здесь, под моим началом. Ваши задачи — перевод корреспонденции, помощь в делах, связанных с Францией, и любая иная работа по моему усмотрению, соответствующая вашим талантам. Контракт — на год, с возможностью продления.
Триста гульденов. По меркам Амстердама, насколько я успел разобраться — очень хороший старт для молодого человека без собственного капитала. Кров и стол — решение самой насущной проблемы. А премии, это был шанс.
Я не стал торговаться. Во-первых, не имел права. Во-вторых, предложение было более чем щедрым.
— Я принимаю ваши условия, месье ван Дейк. Благодарю вас за доверие.
— Хорошо, — сказал он, и в его глазах мелькнуло удовлетворение человека, удачно завершившего сделку. — Завтра я подготовлю бумаги. А сегодня — он снова взглянул на аккуратные стопки на моем столе, — сегодня вы честно отработали свой ужин. И можете считать этот день первым днём вашей новой жизни в Амстердаме. Не как гостя. Как сотрудника.
Когда я поднимался в свою комнату, усталость в затёкших от писанины плечах ощущалась как приятная тяжесть после честной работы. Я был больше не пассажиром, не обузой. В городе, где все измерялось деньгами, это было первым, самым важным шагом к тому, чтобы обрести почву под ногами. Пусть зыбкую, как амстердамский грунт, но свою.
Глава 7. Сентябрь 1634. Квартал
Утренний туман стелился по каналам, словно растворяя чёткие линии фасадов, а послеполуденный ветер гнал по небу рваные облака, беспрестанно меняя свет, льющийся с улицы через огромные окна конторы. Этот свет стал для меня главным мерилом времени. Утром он был молочно-рассеянным, падая на стопки ещё неразобранных писем. К полудню, если повезёт, на столе появлялся ясный золотистый квадрат солнца, в котором плясала пыль от пергамента. А к вечеру все погружалось в ровную, серую тень, и приходилось зажигать свечу.
Мои дни были наполнены ритмом, успокаивающим в своей предсказуемости. Я приходил в контору первым, как и полагалось младшему. Разжигал огниво, зажигал огарок в подсвечнике, раскладывал перья, точил ножом затупившиеся кончики. Затем начинался поток бумаг. Письма, счета, коносаменты, страховые полисы. Французский, английский, итальянский, испанский. Моя задача была прежней — сортировать, вычленять суть, переводить, проверять. Я стал человеческой мельницей, перемалывающей многоязычный хаос в аккуратные французские выжимки, которые Якоб пробегал глазами, ставя на полях лаконичные резолюции: «Отказать», «Уточнить», «Ждать», «Согласен».
Голландский я изучал через практику, через прайс-листы и корабельные манифесты. «Lading» — груз. «Wissel» — вексель. «Premie» — премия, страховой взнос. «Beurzen» — биржа. Мозг цеплялся за знакомые корни, выстраивая каркас. Слуги в доме, особенно молоденькая кухарка Гертруда, смеясь, поправляли моё произношение. «Niet «dunk ju», meneer, «dank u»!» Я записывал слова и фразы на обороте испорченных счетов, и этот словарик рос, превращаясь из береговой карты в первую примитивную карту материка.
Мои коллеги — два клерка, Корнелис и Виллем — были такими же деталями этого механизма, как и я. Корнелис, сухопарый и подслеповатый, лет пятидесяти, отвечал за архивы и книги учёта. Он говорил мало, только по делу, и его разговор сводился к цифрам и названиям товаров. Виллем, помоложе, лет двадцати пяти, с острым хищным лицом, занимался перепиской на голландском и бегал на биржу с поручениями от Якоба. Наши отношения были чисто деловыми, безэмоциональными, как отношения шестерёнок в одном механизме. Мы уточняли детали, обменивались бумагами, но никогда — личными новостями или шутками. Я был для них «французом», временным и немного подозрительным элементом в отлаженной системе. И я их понимал. Здесь ценилась не личность, а функция. Моя функция была понятна и полезна — значит, меня терпели.
Но главное изменение произошло не в конторе, а в атмосфере дома. Две недели назад Якоб и Элиза поженились. Все прошло по строгим реформатским канонам — три воскресенья подряд пастор в церкви на углу объявлял об их намерении вступить в брак, давая время «высказаться всем, кто имеет законные препятствия». Препятствий не нашлось. Церемония была столь же сдержанной и деловой, как и всё здесь — короткая проповедь о взаимном уважении и добродетели в браке, обмен клятвами, подписи в церковной книге. Празднование устроили в доме — ужин для ближайших деловых партнёров и их жён. Никакого разгула, никаких излишеств.
Брак, почти деловая сделка, дал неожиданный результат. Якоб ван Дейк, ходячее воплощение расчёта, теперь витал в облаках. Он не превратился в беззаботного мечтателя, нет. Но железная скорлупа деловитости дала трещину. Он мог задержаться за завтраком, расспрашивая Элизу о её планах на день — не из вежливости, а с искренним интересом. В конторе он иногда смотрел в окно не на проходящие баржи с товаром, а куда-то вдаль, и на его обычно напряжённом лице появлялось отсутствующее, мягкое выражение. Он стал добродушным. Однажды, когда я принёс ему на проверку счёт с мелкой, досадной ошибкой, он не нахмурился, не сделал своего леденящего замечания. Он вздохнул, поправил ошибку кончиком пера и сказал: «Het is de eerste keer. Laat het de laatste zijn.» («Это первый раз. Пусть будет последним»). И почти улыбнулся.
Элиза тоже изменилась. Бледность и робость постепенно отступали, сменяясь спокойной уверенностью молодой