— Мы в Париже, друг мой, а не в твоей родной деревне. Если не хочешь умереть позорной смертью от кровавого поноса, не вздумай пить здесь воду. Пей вино, или пикет в крайнем случае.
— Да так же спиться можно.
— Ну от того вина, что нам по карману, ты не сопьёшься. Можешь пить его хоть целый день.
Я отхлебнул из кружки. Это было не вино. Это был какой-то перебродивший виноградный сок, как следует разбавленный уксусом. У меня аж скулы свело. Крепость была в самом деле минимальная.
— Так. А чего ещё тут не следует делать? И, кстати, ты уж извини за дурацкий вопрос, но какой сейчас год?
— Вопрос вполне разумный в твоих обстоятельствах. Сейчас 1634 год от Рождества Христова, — Шарль отхлебнул из своей кружки, — Что же до остального. Сейчас такие времена, что почти ничего здесь делать безопасно, черт возьми, нельзя. Будь проклят этот Ришелье и его ублюдки итальянцы.
— Нет, я имею ввиду, где, например, можно было бы помыться?
Мой вопрос как следует развеселил Шарля.
— Даже не думай лезть в воду. Что Сена, что колодцы — сплошные помои и дерьмо. Мойся под дождём, а когда нет дождя — почаще меняй исподнее белье.
— А бани? Должны же быть здесь какие-то бани.
— Бани это разврат и венерическая чума. Да и дороговаты для таких как мы с тобой эти бани, так что забудь.
Да уж, попал так попал. 1634 год. В голове крутились какие-то обрывки мыслей, но и только. Париж, кардинал Ришелье, д’Артаньян и мушкетёры. Тысяча чертей.
— Шарль, а где моя лошадь?
Тот уставился на меня как на марсианина, а затем начал истерически смеяться. Закончив, он сообщил следующее:
— Если у тебя когда и была лошадь, то она, по всей видимости, осталась дома, в Лимузене. Лошадь в Париже? Бертран, ты сумасшедший. Конь стоит более трехсот ливров, содержание за год ещё дороже. Мы с тобой не кавалеристы, мы пешие дворяне, провинциальная нищета.
Замечательно. Я — безлошадный нищеброд.
— А как же я зарабатываю себе на жизнь?
— Так же как и я, и тысячи таких как мы. Охрана. Сопровождение торговых конвоев за городом, богатых купцов, знатных дам и их детишек в городе. Ничего серьёзного. В месяц выходит ливров пятнадцать или двадцать. Хватает на крышу над головой и хлеб насущный. Не более того.
— Вот как. И часто приходится, ну… использовать шпагу?
— Упаси тебя боже. Это не Лимузен. Тебя, скорее всего арестуют, дальше будет суд и не факт, что он завершится в твою пользу. Просто не берись за работу, которую не сможешь выполнить. А твоя работа — отпугивать воришек и мелких жуликов своим грозным видом, раздавать пинки и подзатыльники. Шпага — это на крайний случай. Мне вот за год шпага на улице не понадобилась ни разу, и я рад этому.
Шарль допил вино из своей кружки и сказал:
— Я думаю, тебе следует проверить, сможешь ли ты стоять на ногах и не отшибло ли тебе память о том, как со шпагой обращаться.
Не торопясь, прислушиваясь к собственному телу, я встал с лежанки. Хотя выражение «собственное тело» сейчас вызывало у меня массу вопросов. Одет я был также, как и Шарль — просторная нательная рубаха и штаны. Ступив босыми ногами на тёплые доски пола я покрутил головой и как следует рассмотрел себя со стороны, насколько смог. Я, определённо, был высок, худ и жилист. Тело чувствовало себя отлично. Я сделал несколько энергичных шагов.
У изголовья лежанки я заметил ножны, прислонённые к стене. Я подошёл, взял их в руки и внимательно осмотрел. Они были старыми, тёмно-коричневая кожа местами протёрлась до дыр и под ней виднелось дерево. В голове у меня что-то щёлкнуло. Я знал, что это такое. И был уверен, что могу этим пользоваться. Это была не «шпага» в современном понимании. Для француза из 1634 года любой клинок — épée, шпага. Я держал в руках ножны с одноручным прямым мечом для ношения на боку — spada da lato. Клинок — около восьмидесяти сантиметров, весом — чуть больше килограмма. Во времена мушкетёров такая штука уже считалась анахронизмом, вроде прадедушкиного нагана в двадцать первом веке. В моде были рапиры — более длинные, узкие, лёгкие — оружие дистанции и укола. То, что было у меня в руках, могло и колоть, и рубить, и требовало гораздо большего мастерства. Но это — моё мнение дилетанта.
Эфес — простой и предельно функциональный, никаких вычурных украшений и излишеств. Рукоять — обмотана проволокой, вытертой до блеска. Гарда состояла из простой крестовины с загнутыми концами и нескольких колец. Одно из них было слегка погнуто и покрыто глубокими зазубринами. На конце рукояти — сферическое стальное навершие, противовес для клинка.
Я вытащил меч из ножен. В руке он лежал идеально. Не знаю что это — «старая» память или «новый» телесный опыт, но внутренний голос подсказывал — чтобы добиться такого ощущения, надо провести многие тысячи часов с этим оружием в руках.
Клинок был прямым, старым, но ухоженным. Сталь — темноватая от времени, без гравировок, она хранила следы многих заточек, а также старых шрамов — зазубрин от стычек. Первая треть клинка, ближняя к гарде, не имела заточки вообще. Зато последняя треть была остротой как бритва. Серьёзная, настоящая вещь.
Тело само отлично помнило, что делать, а в голове вдруг проступили, словно высвеченные какой-то вспышкой, давно знакомые понятия. «Порта ди ферро стретта», «фальсо», «пунта имброкатта». «Поста ди донна», «мандритто тондо», «риверсо». Исторические европейские боевые искусства, HEMA, школа Дарди — никогда не думал, что это может понадобиться в реальной жизни.
Я опустил меч и повернулся к Шарлю.
— Ну как, что скажешь?
— Скажу, что ты по прежнему отлично управляешься со своей дедушкиной шпагой.
В этот момент в дверях появились двое. Приземистый, крепко сбитый мужчина, лет пятидесяти, с мощными руками и плечами кузнеца. В густых волосах и бороде просвечивала проседь. На открытом обветренном лице и во взгляде коричневых глаз отражалась смесь недоумения и радости. Второй была миниатюрная весьма миловидная девушка лет семнадцати или восемнадцати с огромными чёрными глазами, волосы были спрятаны под чепцом, или как оно там у них называется.
— Здравствуйте, господа, — поздоровался вошедший, — Слава господу, я вижу что все не