Дирижабли видят мир свысока, они чувствуют его своей обшивкой, и, общаясь с ними, соединяясь ликрой, я тоже чувствую это: свободу, жизнь, ветер. Кто говорит, что механиками остаются на всю жизнь оттого, что поумнеть не хотят, — плюнуть и растереть. Жизни они не видели. Настоящей жизни.
Я никогда не думала, что целая сама собой. Без дирижабля. Руки у меня, ноги и дирижабль — такая же часть тела. Кто чего боится, а моим самым большим страхом — он до сего дня под подушкой прячется — стала мысль, что я до конца останусь одна, всему свету чужая без назначения на дирижабль Лисьего Дола, вынужденная топтать землю и никогда небу не венчаться.
Я помню постройку Сестры Заката, помню, как мы глазели на ребра жесткости ее баллона, хотя знали: поймают нас в цеху — еще как выпорют. И я помню, как меня выкрали среди ночи и потащили куда-то. Черный мешок на голову, руки-ноги стянули по самое не могу и понесли, брыкайся хоть сколько.
Да я и брыкалась поначалу. Из страха, спросонья, не понимая, кто вокруг меня и что происходит. Ну а потом, как меня ткнули-то под ребра в ответ, — конечно, притихла. Ведь поняла, что это. То самое, желанное, загаданное, намоленное-напрошенное. То, для чего я себя не жалела, сколько раз чуть без пальцев не осталась, всё, лишь бы оно наступило. И вот — пришло. Сколько именно меня тащили, знать не знаю. Шаги не сосчитать, повороты не увидеть, да и есть ли разница?
Потом поставили, развязали и принялись раздевать. Вот тут меня и накрыло, прямо паника пришла. Почувствовала, что отнимают, все отнимают, и ничего моего при мне нет. Нет и не будет никогда. Это не желания мне не хватало, а страх пришел, обычный самый страх смерти. Зачем мне дирижабль, если я буду мертва? Нет, нельзя. Нет уж. Я сказала себе: «Неправильная мысль». Успокоилась, унялась, и тогда меня толкнули во вкопанный в землю жестяной ящик. Вот как думать надо: «Зачем мне жизнь, если меня никогда не припишут к дирижаблю?» Да.
Надо мной лязгнула крышка, и ее начали засыпать землей. Хочу я отдать себя служению Сестре Заката или нет? Решать следовало тогда, вот прямо в ту же секундочку, потому что ящик-то замка не имел. Хочешь бежать, жизнь дорога? Беги! Не нужна тебе Сестра Заката — беги со всех ног, жизнь без чести вполне себе жизнь. А без неба? И я притихла. Я хотела ее. Я хотела Сестру Заката, мою большую мечту, и я посмотрела в темноту перед собой, оскалилась в нее, мол, идите, идите, страсти мои, сюда, если сами меня не боитесь. Когда звук работающих лопат окончательно затих над моей головой, я плакала от чувства глубокой благодарности. Потому как я начала путь прямо в мое, мое теперь небо.
Вентиляция в ящике предусмотрена, но сделана… считай, ее не было. Меня поили, не забывали, но я не всегда оставалась в сознании, приходилось слизывать с пола то, что накапало. Несколько раз я сдавалась, и отчаяние душило: я думала, что больше не выдержу, и тогда принималась спасаться, но земля над ящиком уж неподъемной стала, я ничего не могла поделать. Это я зря, ведь внутри и без того невыносимо душно и жарко, и под конец, сколько бы времени ни прошло, я окончательно отключилась. Приводить в сознание меня пришлось, вылив ведро воды.
Я вскочила совершенно безумной. Не помня, кто я, не понимая, где нахожусь, — и увидела перед собой ее. Сестру Заката, мой дирижабль. Несколько младших, еще не получивших звания механика, подошли и отерли мое тело мокрыми полотенцами, чтобы очистить. Мы были разнополыми, но моя нагота ничего не значила — что там тело, всего лишь тело, просто деталь великолепной Сестры Заката, большей части меня.
Потом старший смены подал им форменный комбинезон и инструменты. Меня одели, опоясалась я сама. А дальше прошла вперед и поднялась на борт. Хозяйка Нейнарр сидела внутри, на месте рулевого в ликровом контакте с Сестрой Заката — потом мне начало казаться, что она вовсе не выходила и старалась не прерывать ликровой связи с ней никогда. Хозяйка глянула на меня, бледную и совершенно счастливую, и велела:
— В грузовом отсеке есть койки. Идите спать. Завтра с утра ваша смена.
В этот момент я наконец стала настоящей. Целой я стала, вот какой.
Мы все, все, кто работали на Сестре Заката, работали, как я, с самой постройки. Один из нас погиб, другого списали по старости, а остальные — с самой постройки. Нас не было, пока ее не было. Вот так. Поэтому-то, когда начался пожар и баллонеты принялись прогорать один за другим, а мастер Рейхар приказал надевать парашюты и эвакуироваться, никто не двинулся с места. Это никакой не бунт, куда там, обычная преданность. Зачем спасать ногу, когда горит голова?
Мастер Рейхар, храни его Сотворитель, к тому времени успел построить несколько дирижаблей, шесть или семь. Наверное, он думал, что потом построит еще, но для меня существовала только она, Сестра Заката. Другого не надо, спасибо большое. И я готовилась жить и умереть вместе с ней. Но она не отвечала мне больше.
После отлета мастера Рейхара быстро стемнело. Выход на обшивку изнутри гондолы лежал прямо на пути прошившего ее камня, и подняться реально было только через выход наружу. Для ремонта пришлось ждать утра. Я почти не отрывалась от ликровой связи с ней, с Сестрой Заката, с родной моей. Но она ни разу мне не ответила. Сотворитель велик, Сотворитель велик…
Скорее всего, кто-то бы поспешил похоронить ее, кто-то, привыкший к быстрым ответам от домов или поездов — те сразу выходят на связь, — но дирижабли другие. Другие, видит мое небо. Они большие существа, и болевой шок у них длится долго, очень долго. Я чувствовала в ликре боль, но кроме нее — ничего, даже интереса в отношении пассажиров. Густая медленная боль без малейшей мысли внутри.
Я должна помочь ей скорее. Скорее, насколько в моих малых силах. Но у меня раненая на руках.
В течение ночи я несколько раз просыпалась для того, чтобы согреть госпожу Кайру. Она лежала без сознания почти постоянно, и требовалось перекладывать ее. Мне проблемы с застоем ликры и крови не нужны. Она когда