А в самом центре трибуны, чуть впереди остальных, стоит начальник гвардии Келир Светозарный, глава дома Арваэлов. Именно он тогда пялился на меня из толпы горожан, будто старался прицелиться в меня из чего-то жутко убойного. Ему лет сорок: высокий, плотный, с широкими плечами. Рыжие волосы, стянутые назад в жёсткий хвост, блестели медью в тусклом свете. И никаких траурных лент! Лицо правильное, почти красивое, но в этой правильности было что-то резкое — как в рубленых линиях статуй. На виске — узкий, едва заметный шрам.
Глаза светлые, стальные, и сейчас они были прищурены.
На нём был парадный доспех, отполированный до матового блеска, с золотой окантовкой по краям. На груди — эмблема Арваэлов: скрученный лист Элларии и молот. Плащ висел, как тяжёлое крыло, застёгнутый на груди массивной застёжкой.
Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Память Эригона откликнулась неприятным холодком. У нас с этим эльфом были старые счёты. И даже не зная деталей, моё «второе я» знало, что доверять ему нельзя.
Перед трибуной стояли жрецы Оракула. Трое. В длинных, до земли, одеждах цвета воды. На ткань были выведены серебряные узоры — ветви, потоки, круги. На головах — капюшоны, закрывающие лбы и оставляющие открытыми только нижнюю часть лица. Их так и зовут — Безымянные. Став жрецом, они отказывались от своего рода, от прошлого. Лица бледные, усталые. Они, как и целители, последнее время работали на пределе. Слишком много трупов.
По центру, между жрецами, на плетёных носилках лежало тело моего отца.
Его уже подготовили: помыли, волосы аккуратно расчесали, заплели в простую, без украшений, косу. На нём была не боевая кольчуга, а древний, хранящийся до особого случая, плащ рода — тяжёлый, с вышитым по краю узором в виде переплетающихся ветвей. Грудь прикрывал знак Мирэйнов — перекрещенные ветви и тонкий круг. Глаза были закрыты. Лицо стало спокойным, как у того, кто наконец-то погрузился в свой последний сон.
— Господин Эригон Мирэйн, наследник рода, — меня узнал один из стражей. — Проходите.
Толпа вокруг чуть раздвинулась. Я шагнул вперёд, чувствуя на себе десятки взглядов. Внутри всё ныло. Впереди лежал мёртвый отец, и стояли члены Совета Магистрата, который, возможно, уже решил, что с нами всеми делать.
Я поднялся по корням, превращённым в ступени, и вышел на площадку перед трибуной. Земля под ногами здесь была другой — плотной, тяжёлой, чуть вибрирующей. Будто роща знала, кто поднимается к ней.
Когда я сделал ещё шаг вперёд, один из стволов, ближайший к трибуне, тихонько отозвался. Кора на нём стала чуть светлее, а по корням пробежала слабая дрожь. Не так, как у усыпальниц в лесу, но похоже. Я остановился, положил ладонь на шершавую поверхность.
Под пальцами ощутил едва заметное тепло. Древо помнило кровь моего рода.
— Не задерживайтесь, — раздался сбоку сухой голос жреца. — Роща не любит ждать.
— Пусть вообще проваливает!
Я обернулся. Келир шагнул мне навстречу, чуть отделившись от остальных членов Совета. Мы оказались почти на одном уровне, лицом к лицу.
— Нечего ему тут делать.
— Хоронят моего отца! — тихо ответил я.
Он посмотрел на мою повязку и на больничную тунику.
— Тебе место в Доме целителей, — сказал он достаточно громко, чтобы слышали ближайшие ряды. — Среди больных и увечных. Кто тебя отпустил оттуда?
Пара голов в толпе дёрнулась. Жрецы сделали вид, что не слышат.
Я выдержал его взгляд.
— Пришёл попрощаться с отцом, — спокойно ответил я. — Думаю, на это у меня пока ещё есть право.
— Право? — тон Келира стал чуть насмешливым. — Право сперва надо заслужить. Тем, кто возвращается без зерна и без вождя, не место рядом с членами Совета и жрецами Оракула. Им место в тюрьме!
Все ахнули.
Арваэл подошёл ещё ближе, почти вплотную.
— Как ты позволил ему умереть? Как допустил, чтобы военный вождь Митриима лежал сейчас вот так, под траурным плащом?
Вопрос был рассчитан не на меня. На толпу. На тех, кто и так мучительно думал об этом всё последнее время.
Я почувствовал, как в груди разгорается пламя гнева.
На секунду мне захотелось просто ударить его. Врезать слева, а потом справа — по его наглой, самодовольной роже. Но слишком разные у нас веса…
— Он умер, потому что мы попали в засаду, — сказал я. — И если бы он отступил, мы бы сейчас не стояли тут. Он умер героем, умер за Митриим!
Я говорил негромко, но роща умела подхватывать слова и передавать их дальше.
— Я был рядом, — продолжил я. — Видел, как он убил с полдюжины гномов. И я отомстил его убийце!
Сделал паузу, набрал воздуха в лёгкие:
— А где был ты, Келир⁈
Как говорится, не в бровь, а в глаз. Келир залился краской, заорал в ответ:
— Я защищал город!
— От кого⁈
— Господа, — вмешался один из жрецов, тот, что посередине. Голос у него был хриплый и какой-то шипящий. — Народ ждёт. А роща не любит долгих споров. Прошу придержать ваши споры для Совета.
Он слегка наклонил голову, глядя на меня.
— Эригон Мирэйн, — добавил уже спокойней, — вам предстоит сказать слова от лица рода. Келир Арваэл, вам — от имени Совета. Всё остальное — потом.
Келир задержал на мне взгляд. В нём было что-то вроде обещания. Потом он отступил на шаг назад, вставая на своё место в центре.
Меня провели к краю трибуны, чуть левее тела отца. Я встал так, чтобы видеть и его лицо, и рощу, и толпу.
Тишина вокруг сгущалась. Ропот стих, шорохи растворились. Осталось только приглушённое дыхание многих тысяч эльфов, собравшихся под мрачными кронами.
Жрец поднял руки. На ладонях у него поблёскивали тонкие нити — белёсая смола, собранная с самых древних стволов.
— Эл, вода под корнями, — начал он старой формулой. — Лес, что помнит имена. Прими в себя того, кто держал меч за нас. Тот, кто отдал жизнь свою ради города. Илидор Мирэйн, сын твоих ветвей, возвращается к тебе.
Он сделал рукой круг перед грудью и шагнул к носилкам. Протянул руку вперёд и капнул смолой на лоб отца. Смола вспыхнула слабым светом, быстро угаснув. Жрец коснулся ладонью груди, живота — там, где была смертельная рана.
Вздох прошёл по толпе, как лёгкая волна.
Потом он отступил и кивнул мне.
— Да будет сказано слово