Лесная Дева улыбнулась. Это была не та печальная улыбка, что я видела раньше, а живая, теплая, как первый луч солнца, пробивающийся сквозь чащу.
— Тогда прими мой свадебный дар, племянница, — она щелкнула пальцами.
Брошь на моей груди вспыхнула ослепительным, но не обжигающим светом. Он окутал меня с головы до ног, и я почувствовала, как по моему телу пробегает странная, щекочущая волна энергии.
Это не было больно. Это было похоже на перерождение. Я видела, как кожа на моих руках становится упругой и зеленеет, как ногти утолщаются и обзаводятся прочными когтями.
По всему телу пробежала приятная сила, а в ушах зазвучал целый хор новых, незнакомых звуков леса: шепот листьев за милю, биение сердца мышки под корнями, тихий разговор двух старых дубов.
Я провела рукой по лицу и ощутила мощные скулы.
Я стала орчихой.
Посмотрела на Самайна, и он смотрел на меня, его глаза сияли гордостью и восторгом.
— Но мир людей не должен забыть свою героиню, — снова заговорила дева, и в ее голосе прозвучала легкая, почти озорная нотка. Она подмигнула мне. — При надобности... брошь поможет. Ненадолго. Чтобы навестить старых друзей или напугать старых врагов.
Я коснулась броши и почувствовала ее скрытую мощь. Дар быть собой в двух мирах.
— Спасибо! — вырвалось у меня, и голос прозвучал ниже, хриплее, полнее. — Спасибо за все!
Лесная дева кивнула, и ее фигура начала таять, растворяться в лесном воздухе, смешиваясь с ароматом хвои и влажной земли.
— Берегите друг друга, — прозвучал ее последний шепот. — И берегите лес — ваш дом.
Она исчезла. Мы остались одни. Орки, их вождь, я — его орчиха-жена, и верный волк. В руинах, которые были дворцом, а теперь стали нашим домом. Впереди была целая вечность, чтобы строить, защищать и любить. И это было самое страшное и самое прекрасное приключение в моей жизни.
Эпилог
Солнце пробивалось сквозь густой полог леса, у которого теперь снова имелись защитники — орки. На опушке, у подножия величественного, но по-домашнему ухоженного дуба, располагалась необычная таверна. Вывеска, искусно вырезанная из цельного куска сосны, гласила: «Очарованный орк». Чуть ниже висела еще одна табличка со стрелочкой вбок: «Приют для животных».
Внутри царил оживленный хаос, пахнущий медовыми лепешками, дымом от очага и чем-то неуловимо волшебным.
За самым большим столом восседала Чара. Вернее, Чара-орчиха. Одной рукой она с легкостью поднимала полную кружку домашнего сидра (рецепт ее, еще человеческий, пользовался бешеным успехом), а другой поправляла венок из полевых цветов на голове у маленькой зеленой девочки, что уютно устроилась у нее на колене. Девочка, помесь орка и чего-то совершенно уникального, с любопытством тянула ручонки к блестящей брошке на материнской груди.
— Неееет, солнышко, это не игрушка, — ласково рычала Чара. — Без него мама не сможет превратиться в хрупкую леди и проучить наглых купцов, которые думают, что оркам можно продавать тухлую крупу.
Рядом, обняв ее за плечи, сидел Самайн. На его лице застыла умиротворенная улыбка, которую уже никто не называл зловещей. Он был по-прежнему огромен и зелен, но в его глазах исчезла вековая скорбь, уступив место спокойной мудрости.
На его коленях, свернувшись калачиком, храпел Арх. Серебристый волк окончательно променял дикие тропы на роль домашнего любимца и грелки для ног вождя. Иногда во сне он погонял воображаемых зайцев, и тогда его лапы дрыгались, а Самайн терпеливо поправлял его, словно одеяло. Во дворе перед таверной бегали его волчата, за которыми присматривала дремлющая в сторонке мама — черная волчица.
По всей таверне бегали орчата. Те самые, спасенные когда-то от Никифоровской ямы, теперь подросшие и невероятно бойкие. Они сновали между столами, разнося заказы, и к ужасу (и тайному восторгу) немногочисленных смелых гостей-людей, могли запросто принести целого жареного кабана на плече, не пролив ни капли соуса.
За ними бдительно присматривали Кисточка и Егозуня, что грелись у камина, выставив кверху плотно набитые обедом пузики.
Дверь с бубенцом распахнулась, и в таверну вкатилась, точнее, вплыла Дубина. Она несла на своих богатырских плечах корзину, размером с небольшую повозку, доверху наполненную румяными яблоками.
— Гляньте-ка, какой урожай! — протрубила она на всю таверну. — Лес нонче щедрый! Самайн, твои любимые, медовые!
— Благодарю, сестра, — кивнул он, и в его голосе звучала неподдельная нежность.
Дубина, оставив корзину, устроилась рядом и принялась с упоением рассказывать Чаре о новых успехах в садоводстве, периодически одобрительно хлопая по спине зашедшего на огонек старого орка-дровосека, от чего тот чуть не падал со скамьи.
В углу, у камина, располагалась «тихая зона». Там, на мягком ковре из шкур, под присмотром пары взрослых орков-хранителей, играли самые маленькие обитатели леса — дети, рожденные за эти пять лет. Среди них был и сын Самайна и Чары — крепкий карапуз, который уже пытался оседлать щенка Арха, к полному восторгу последнего.
Внезапно дверь снова открылась, и на пороге появилась фигура в плаще. Незнакомец сбросил капюшон, и все увидели усталое лицо человека. Это был один из «смельчаков» — торговец, рискнувший зайти в лес, прослышав о странной таверне, где орки не едят путников, а кормят их.
Орчата моментально окружили его.
— Столик у окна? — просипел один.
— Сидра? Медовины? — тут же предложил второй.
— А у нас сегодня пирог с морошкой! — добавила третья, тыча пальцем в витрину. — Хозяйка сама готовила!
Торговец, слегка ошеломленный, кивнул и робко проследовал к указанному столику. Чара, уловив его нервный взгляд, мягко улыбнулась, отчего торговец инстинктивно отшатнулся. Тогда она коснулась броши. На мгновение свет окутал ее, и на месте могучей орчихи возникла та самая рыжеволосая девушка, что когда-то забрела в этот лес.
— Не бойтесь, — сказала она своим прежним, мелодичным голосом. — Здесь вас обидят разве что ценами на ночлег. Они, признаться, кусаются.
Торговец выдохнул и неуверенно улыбнулся. Чара снова стала орчихой, подмигнула ему и пошла на кухню, чтобы лично проследить за его заказом.
Вечер тянулся неспешно, наполненный смехом, музыкой (один из орков обнаружил в себе талант к игре на барабане) и вкусной едой. Лес за стенами гудел своей жизнью, но теперь этот гул был не угрозой, а частью общего уюта.
Когда последний гость ушел, а орчата, зевая, поплелись в свои постели, Чара и Самайн остались вдвоем на крыльце. Она прижалась к его могучей груди, слушая ровный, спокойный стук его сердца.
— Никогда не думал, — тихо проговорил Самайн, глядя на звезды, проглядывающие сквозь листву, — что мое королевство будет пахнуть пирогами, а троном станет деревянная скамья в таверне.
— Скучаешь по короне? —