— Я устала, — ответила Елизавета и тут же мысленно усмехнулась себе: ложь была слабая, почти детская.
Ржевский наклонил голову, изучая её лицо. В его взгляде не было насмешки — и это настораживало сильнее любых слов.
— Вы сегодня изменили многое, — сказал он. — И не только для себя.
— Я просто делала свою работу.
— Нет, — тихо возразил он. — Вы делали выбор.
Карета остановилась окончательно. Лакей открыл дверь, холодный воздух ворвался внутрь, остудив щеки, но не мысли. Елизавета поднялась, собираясь выйти первой — как всегда, — но Ржевский встал тоже и вдруг оказался слишком близко. Настолько, что она почувствовала тепло его тела сквозь ткань платья.
— Не здесь, — прошептала она.
Он усмехнулся — тем самым выражением, которое раньше её раздражало.
— Вы боитесь?
— Я умею думать, — резко ответила она и шагнула в сторону.
Он не стал удерживать. Это было почти хуже.
В доме было тихо. Слуги уже спали, сестра мужа увела монашку к себе, и даже город будто отступил, оставив их вдвоём в этом пространстве — слишком тесном для двоих взрослых людей с нерешёнными желаниями.
Елизавета сняла перчатки, медленно, будто оттягивая момент. Сердце билось где-то в горле.
— Вы сегодня были… холодны, — сказал Ржевский, проходя за ней в гостиную.
— А вы — непозволительно самоуверенны.
— Это мой недостаток, — согласился он легко. — И моё оружие.
Она повернулась к нему резко.
— Вы даже не понимаете, во что лезете.
Он сделал шаг ближе.
— Напротив. Я слишком хорошо понимаю. Вы — не та женщина, за которую вас принимают. И это… — он задержал взгляд на её губах, — сводит с ума.
В комнате повисла тишина, натянутая, как шелковая лента перед разрывом. Елизавета чувствовала, как внутри поднимается волна — не робость, нет. Гнев. Желание. Усталость от постоянного контроля.
— Вы привыкли брать, — сказала она тихо. — Привыкли, что вам уступают. Я — не уступлю.
— Я и не прошу, — ответил он так же тихо. — Я предлагаю.
Он наклонился — не резко, не грубо. Это было почти нежно. Почти. Их губы встретились на мгновение — короткое, как вспышка. Но этого хватило, чтобы по телу Елизаветы прошла дрожь, не имеющая ничего общего со страхом.
Она отстранилась первой. Рука взметнулась — пощёчина вышла звонкой, хлёсткой. Ржевский даже не шелохнулся, только медленно выдохнул.
— Вот теперь честно, — сказал он. — Теперь вы настоящая.
Елизавета отвернулась, чувствуя, как горят щёки — не от удара, а от признания, которое не хотела делать даже себе.
— Уходите.
Он не стал спорить. Взял шляпу, остановился у двери.
— Я уйду, — сказал он спокойно. — Но это не конец. Вы слишком живая, чтобы спрятаться за работой и долгами. А я… — он усмехнулся, уже привычно, — я терпелив.
Дверь закрылась.
Елизавета осталась одна.
Она медленно опустилась в кресло, прижала ладони к лицу и впервые за долгое время позволила себе не думать о планах, интригах, Екатерине, салонах и деньгах. Только о том, как её тянет к мужчине, которого разум подсказывает опасаться.
Ночью ей снились руки — сильные, уверенные, но не берущие силой. Она проснулась резко, с учащённым дыханием, и долго смотрела в темноту, понимая простую и страшную вещь: страсть не спрашивает разрешения. Она просто приходит.
Утром город снова стал обычным — шумным, деловым. Но для Елизаветы что-то изменилось. Она больше не была просто женщиной, выживающей в чужом времени. Она стала женщиной, которая хочет.
А это, пожалуй, было самым опасным из всех её приключений.
Утро встретило её не светом, а звуками. Где-то внизу скрипнула дверь, звякнула посуда, шаги — осторожные, домашние. Жизнь шла своим чередом, будто ночью ничего не произошло. Будто её сердце не сбилось с привычного ритма, будто пощёчина не жгла ладонь воспоминанием.
Елизавета сидела у окна, укутанная шалью, и смотрела, как по улице медленно тянутся телеги. Она ловила себя на том, что ищет взглядом знакомую фигуру — глупо, бесполезно. Ржевский не был из тех, кто появляется случайно. Он приходил только тогда, когда считал нужным.
— Значит, так, — пробормотала она себе под нос. — Ты взрослая женщина. Не девочка. Не барышня из пансиона. И уж точно не героиня дешёвого романа.
Слова звучали разумно. Тело с ними не соглашалось.
Сестра мужа вошла без стука, как делала всегда. В руках — поднос с чаем. Она посмотрела внимательно, слишком внимательно, и Елизавета сразу поняла: вид у неё соответствующий.
— Он был здесь, — не спросила, а сказала сестра.
Елизавета кивнула.
— И?
— И ты его не выгнала сразу.
— Я его выгнала, — сухо ответила она. — Чуть позже.
Сестра усмехнулась, ставя поднос.
— Значит, зацепил.
— Он опасен, — сказала Елизавета, глядя в чашку. — Такие мужчины ломают жизни. Не нарочно. Просто по дороге.
— А ты не из тех, кого ломают, — спокойно ответила та. — Ты из тех, кто выживает. И меняет правила.
Елизавета подняла взгляд. В этих словах не было лести — только констатация факта. И от этого стало неожиданно легче.
Весь день прошёл в делах. Примерки, списки, расчёты. Она погрузилась в работу с головой — так, как умела всегда. Руки двигались уверенно, голос звучал спокойно, мысли складывались в чёткие схемы. Она снова была хозяйкой положения. Почти.
Ржевский не появлялся. Не присылал записок. Не напоминал о себе. И это злило куда сильнее, чем его присутствие.
К вечеру пришло письмо от двора — короткое, сухое. Екатерина назначала дату следующей