Сестра вздохнула. Её взгляд стал жёстче.
— Если они… если они правда присвоили… — она не договорила, потому что у таких слов есть вкус: горький, металлический.
— Тогда у них будет день плохих новостей, — сухо сказала Елизавета. И сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало.
Монашка подняла на неё глаза — серьёзные, настороженные.
— Ты говоришь так, будто… будто знаешь, что делать.
Елизавета усмехнулась, но без хвастовства — скорее с самоиронией.
— Я в своём времени знала, как успокоить женщину, у которой волосы не так лежат перед выходом в свет. Поверь, после этого меня уже ничем не напугаешь. Женщина с испорченной причёской — это вам не враг, это стихийное бедствие.
Сестра фыркнула. Монашка… кажется, тоже едва сдержала улыбку, но тут же сделала вид, что это был кашель.
Город встретил их шумом — не громким, а многослойным, как оркестр, который настраивается: тут стук копыт, там крики торговцев, где-то звяканье посуды, визг колёс, смех, ругань, лай собак. Воздух был густой — пахло конским потом, дымом, сыростью от реки и сладкой выпечкой, что тянулась из лавок, будто город нарочно дразнил тех, кто приехал сюда не гулять, а решать судьбу.
Елизавета смотрела вокруг и ловила себя на странной двойственности: с одной стороны — восторг, как у туристки, попавшей в оживший фильм; с другой — деловая злость, потому что она сюда не ради красоты. Красоту она себе ещё устроит. Но сначала — счетоводы.
Они остановились у лавки аптекаря — той самой, где уже делали первые пробные партии румян и помады. Вывеска была скромная, но внутри пахло так, что Елизавета почти физически расслабилась: сушёные травы, спиртовые настойки, мята, лаванда, что-то смолистое, как сосна. Запах профессионализма. Запах порядка.
Аптекарь — мужчина сухой, с носом, который будто всю жизнь принюхивался к опасности — поклонился сестре, посмотрел на Елизавету, как на явление, и на монашку — как на моральный вызов.
— Сударыня Оболенская, — сказал он почтительно. — Я… признателен за честь.
— А я признательна за то, что у вас руки растут откуда надо, — ответила Елизавета ласково, но с лёгкой насмешкой. — Мне нужна ещё партия. И не спорьте. Мне нужно много.
Из-за занавески выглянула девушка — дочь аптекаря. Рыжеватая, с россыпью веснушек и глазами, которые горели любопытством. Она увидела Елизавету и сразу шагнула ближе, будто её тянуло магнитом.
— Сударыня… я… я попыталась сделать тот оттенок… «пыльную розу»… — выпалила она и тут же покраснела, потому что в этом времени женщинам полагалось молчать, пока старшие говорят.
Елизавета прищурилась, оценивающе.
— Покажи.
Аптекарь нахмурился:
— Дочь…
Елизавета подняла ладонь:
— Не мешайте. Я не для того сюда пришла, чтобы ваш талант сгнил в чулане.
Девушка вынесла маленькую коробочку. Елизавета открыла — внутри была мазь, чуть неровная по структуре, но цвет… цвет был почти правильный. Чуть теплее, чем надо, но это уже можно поправить.
— Неплохо, — сказала Елизавета. — Только добавь каплю… — она задумалась, — каплю чего-то холодного. Может, настой фиалки? Или… у вас есть сушёная черника?
Девушка распахнула глаза.
— Есть!
— Вот и отлично. А теперь слушай: если хочешь учиться — будешь учиться. Мне нужен человек, который умеет смешивать цвета. И не только для лица. Для жизни тоже.
Монашка тихо перекрестилась, но уже без прежнего ужаса. Сестра покачала головой и пробормотала:
— Ты опасная женщина, Лиза. Ты людям головы поворачиваешь.
— Я парикмахер, — фыркнула Елизавета. — Это моя работа.
Они вышли из аптеки с пакетами, в которых шуршали баночки и мешочки с травами. Монашка несла всё это, как будто несла запрещённые книги. Сестра держалась строго, но в уголках губ у неё играла улыбка: она явно начинала получать удовольствие от того, как Елизавета ломает привычные правила.
Следующим пунктом была контора — то место, куда указывало письмо. Не дворец, не храм, не светская гостиная. Скучная, каменная, с дверью, которая скрипит так, будто сама устала от человеческих долгов.
Внутри пахло чернилами, сыростью и властью мелких людей: тех, кто считает себя хозяином жизни, потому что у него ключ от шкафа с книгами.
Писарь был человек с лицом, которое навсегда застряло между «подлизываюсь» и «презираю». Он поднял глаза на сестру, на монашку, на Елизавету — и в этих глазах мелькнуло узнавание.
И это было плохо.
— Сударыня Оболенская… — протянул он, и голос у него стал сладким, как мёд, в котором плавает яд. — Какая честь.
Елизавета улыбнулась в ответ так мило, что сама бы себе не поверила.
— Я тоже рада. Особенно тому, что вы меня узнали. Значит, не придётся долго объяснять, почему я пришла.
Она положила письмо на стол.
— Мне нужна книга долговых отметок. И сведения по счёту, который был открыт на имя моего покойного мужа.
Писарь бросил взгляд на письмо и чуть заметно побледнел.
— Сударыня… это… не так просто.
— Всё в этой жизни не так просто, — ответила Елизавета мягко. — Но у меня есть талант упрощать. Особенно, если мне помогают.
Она наклонилась чуть ближе, и голос её стал тихим:
— Вы ведь понимаете, что если здесь есть ошибка… или махинация… то это не просто “бумажная оплошность”. Это — воровство. А воровство… — она сделала паузу, — не любит света.
Писарь сглотнул.
— Я… я посмотрю.
Он поднялся и исчез за дверью. Елизавета выдохнула.
Сестра прошептала:
— Он боится.
— Он не боится, — ответила Елизавета, не отрывая глаз от двери. — Он вспоминает, сколько стоит его шея.
Монашка тихо спросила: