Елизавета приняла протянутую руку Ржевского не сразу. Внутри всё ещё сопротивлялось — не ему даже, а самому факту. Слишком много внимания. Слишком много взглядов. Слишком быстро.
Но именно поэтому она и позволила себе этот шаг.
Его ладонь была тёплой, уверенной, без показной нежности. Он вёл хорошо — не демонстративно, не давя, с той выученной лёгкостью, которую приобретают мужчины, привыкшие танцевать не ради удовольствия, а ради впечатления. Волк в маске, подумала она с иронией. Символ выбран удачно.
— Вы напряжены, — заметил он негромко, когда они влились в круг.
— Это профессиональное, — так же тихо ответила она. — Я привыкла контролировать пространство.
— Здесь это бесполезно.
— Вот поэтому и напряжена.
Он усмехнулся, но ничего не сказал. Музыка сделала поворот, пары сменили направление, и Елизавета на мгновение оказалась спиной к залу. Перед глазами — только он, свечи и мерцание хрусталя. Запахи смешались: пудра, воск, духи, свежесть холодного воздуха, врывающегося из приоткрытых дверей галереи.
Она чувствовала взгляды. Не видела — чувствовала кожей. Кто-то узнавал её, кто-то пытался понять, кто-то уже спешил сложить своё мнение. Оболенская больше не была тенью. И это пугало куда сильнее, чем интерес Ржевского.
— Вы изменились, — сказал он вдруг.
— Все меняются.
— Не так. Раньше вы хотели, чтобы вас видели. Теперь — чтобы с вами считались.
Она подняла бровь.
— Не знала, что вы так наблюдательны.
— Я многое замечаю. Просто обычно не считаю нужным озвучивать.
Музыка смолкла, сменившись аплодисментами. Пары разомкнулись. Ржевский отпустил её руку без попытки удержать дольше положенного — жест почти вежливый, почти уважительный. Это удивило.
— Благодарю за танец, — произнёс он с лёгким поклоном.
— И я, — ответила она ровно.
Он отошёл, растворяясь в толпе, оставляя после себя не обещание, не угрозу — вопрос. И это раздражало больше всего.
Елизавета позволила себе несколько шагов к краю зала, туда, где можно было перевести дыхание. Там, у колонн, собралась группа фрейлин. Шёпот, смешки, блеск глаз за масками. Она уловила своё имя — не вслух, краем фразы. Значит, всё идёт как должно.
— Милочка, — раздался за спиной знакомый, властный голос.
Она обернулась и сразу склонила голову.
Екатерина была великолепна. Не просто в наряде — в настроении. В её жестах, в улыбке, в том, как она держала веер, будто оружие и игрушку одновременно. У её ног сидела маленькая белоснежная болонка с аккуратно подстриженной мордочкой и лентой в цвет платья.
— Вы произвели фурор, — продолжила императрица с явным удовольствием. — И это я ещё не всех увидела.
— Для меня честь, Ваше Величество, — ответила Елизавета искренне.
Екатерина наклонилась, погладила собачку, та довольно фыркнула.
— Посмотрите на неё. Она счастлива. А счастливая собака — лучшая реклама, — государыня рассмеялась. — После бала мне придётся подарить вам ещё пару.
— Я приму с благодарностью… и ответственностью, — позволила себе улыбку Елизавета.
— Вот и хорошо. А теперь идите. Вас ждут. И помните, — Екатерина понизила голос, — бал только начинается.
Зал дышал. Именно так — не просто был полон людей, а жил собственной жизнью, пульсировал светом, движением, шумом шёлка и бархата. Высокие зеркала отражали сотни огней, и казалось, будто свечей не десятки, а тысячи: они дрожали в хрустальных люстрах, в канделябрах вдоль стен, в золочёных бра, отбрасывая на потолок тени, похожие на кружащиеся крылья.
Елизавета медленно шла вдоль зала, позволяя себе роскошь наблюдать. Танец только что закончился, но музыка не смолкала — сменилась, стала легче, игривее, и пары уже снова сходились, переглядывались, выбирали друг друга. Мужские маски — волки, львы, соколы, даже один чёрный олень с серебряными рогами — блестели лакированной поверхностью. Женские — лебеди, бабочки, полумесяцы, расшитые жемчугом и стеклярусом, — подчёркивали не лица, а настроение.
Она ловила обрывки разговоров:
— …говорят, сама государыня позволила…
— …это та самая Оболенская? Не может быть…
— …костюмы — чудо, я таких не видела даже в Вене…
— …а причёска, вы заметили? Ни пудры лишней…
Елизавета внутренне усмехнулась. Вот он, эффект. Не крикливый, не навязчивый — но цепкий. Она чувствовала, как постепенно меняется отношение: от снисходительного любопытства к осторожному уважению. Это было куда ценнее.
У колонны она остановилась, делая вид, что разглядывает фреску, а на самом деле просто позволяя себе перевести дыхание. Корсет, каким бы хорошо подогнанным он ни был, всё равно напоминал о себе. В XXI веке она бы уже давно скинула каблуки, выпила воды и пошутила над собой. Здесь же приходилось держать спину идеально прямо — не из кокетства, из выживания.
— Вы словно хозяйка этого вечера.
Голос раздался сбоку. Она даже не вздрогнула — уже научилась чувствовать приближение людей в толпе.
Ржевский стоял в пол-оборота, сняв маску. Лицо его в свете свечей выглядело резче, чем днём: высокие скулы, холодноватая линия рта, глаза — светлые, внимательные, слишком живые для человека, который притворяется скучающим.
— Ошибаетесь, — спокойно ответила она. — Я всего лишь одна из приглашённых.
— Скромность вам идёт, но не вводит в заблуждение, — он улыбнулся краем губ. — Вы сегодня — тема вечера.
— Тогда мне остаётся только надеяться, что мода на меня не окажется кратковременной.
— При дворе ничто не бывает кратковременным. Особенно если это раздражает одних и восхищает других.
Она посмотрела на него внимательно, уже без прежнего напряжения.
— Вы всегда так любите наблюдать со стороны?
— Это профессиональная привычка.
— Вы же не дипломат.