Мёд — для губных смесей.
Лаванда или мелисса — для масел, запах и успокоение.
Аптекарь пробежал глазами и поднял брови.
— Вы… знаете пропорции?
Елизавета улыбнулась уголком губ.
— Я знаю результат, который хочу. А пропорции мы с Аглаей подберём опытным путём. Вы же химик. Я — практик.
— Я аптекарь, — сухо поправил он.
— Тем более.
Аглая взяла список, прочитала, и глаза её вспыхнули.
— Розы! — шепнула она. — Мы можем сделать розовую пудру… настоящую… не ту гадость, что иногда привозят…
Елизавета увидела, как у неё дрожат пальцы. Девушка была не просто любопытна — она давно мечтала вырваться из рамок «только настои и порошки».
— Мы сделаем, — сказала Елизавета тихо, но твёрдо. — Но без ядов. Без свинца. Без «чтобы бледнее». Я не собираюсь хоронить фрейлин пачками ради моды.
Аптекарь резко поднял голову.
— Вы знаете про свинец?
Елизавета чуть не прикусила язык снова, но вовремя выкрутилась.
— Я знаю, что после некоторых белил люди болеют. И я этого не хочу.
Аптекарь помолчал. Потом медленно кивнул.
— Это разумно. Это… по делу.
Елизавета вдохнула. Вот оно. Первая точка опоры в этом мире: человек, который готов слушать разум, а не только традицию.
Из аптеки она вышла не с покупками — пока только с договорённостью и назначенной встречей на завтра: Аглая соберёт всё, что возможно, и подготовит небольшое помещение при аптеке — «для опытов». Елизавета же обязалась принести… образцы.
— Образцы чего? — спросила Мария, когда они вышли на улицу, и холодный воздух ударил в лицо.
Елизавета посмотрела на сестру мужа так, словно это было очевидно.
— Лиц, Мария. Мне нужно лицо.
Мария чуть не поперхнулась.
— Ты что, решила… резать кого-то?
— Нет, — Елизавета усмехнулась. — Я решила, что нам нужно испытать это на людях. На живых. На тех, кто согласится. А ещё…
Она остановилась, вдохнула запах города — дым, пряности, сырая древесина, лошади, люди. Всё было резким, настоящим. И всё почему-то становилось её реальностью быстрее, чем она ожидала.
— А ещё мне нужно написать письмо императрице, — сказала она. — Очень аккуратное. Очень правильное. И при этом такое, чтобы она поняла: я не просто «причёски умею», я могу сделать её двор… красивее и опаснее для врагов.
Мария хмыкнула.
— Опаснее?
— Мода — это оружие, — буркнула Елизавета. — Просто женщины об этом не всегда догадываются.
Мария посмотрела на неё долгим взглядом.
— Ты правда другая.
Елизавета на секунду замолчала. Потом выдохнула:
— Я просто наконец-то стала собой.
Апартаменты, выделенные Екатериной, находились в хорошем месте — не на самой шумной улице, но и не в глухом переулке. Двор — чистый, ухоженный. Подъезд — с каменными ступенями. Слуги уже знали, кто она. И это ощущалось.
Елизавета поднялась по лестнице и поймала себя на странной мысли:
Вот так, Лиза. У тебя в XXI веке была собственная студия и клиенты-звёзды, но ты никогда не ощущала себя настолько… официально важной. Потому что там важность покупали, а здесь её тебе выдали как приговор.
Внутри апартаменты оказались сложнее, чем вчера при свечах. Днём они выглядели богаче и холоднее. В гостиной — высокий потолок, лепнина, тяжёлые зеркала. В одной из комнат — стол, который можно было превратить в рабочее место. В другой — пустое пространство, идеальное для будущего салона: кресла, зеркала, ширмы, свет.
Елизавета стояла посреди этой комнаты и представляла: женщины в шёлке, запах пудры, шорох ткани, смех, шёпот сплетен… и она, которая управляет всем этим.
— Тут можно поставить два кресла, — пробормотала она. — И ширму… и стол для инструментов… и место для париков…
Анна осторожно вошла следом. Она всё ещё носила своё скромное одеяние, но в апартаментах она держалась иначе — как человек, который впервые за долгое время чувствует, что может выбирать.
— Лиза… — тихо сказала она. — А если… если я правда останусь? Не вернусь в монастырь?
Елизавета повернулась к ней.
— Ты уже решила, — спокойно сказала она. — И ты это знаешь.
Анна сжала пальцы.
— Я написала письмо настоятельнице. Сказала, что не отрекаюсь от Бога. Но… я поняла, что рано отреклась от жизни.
Елизавета вдруг почувствовала, как в груди что-то сжалось. Не сентиментальность — нет. Скорее, уважение. Потому что это было мужественно.
— Тогда тебе придётся учиться, — сказала она, делая вид, что говорит сухо. — Жизнь, знаешь ли, не монастырь. Здесь всё сложнее.
Анна улыбнулась — робко, но счастливо.
— Я готова.
— Отлично. Тогда начнём с простого, — Елизавета прищурилась. — Ты умеешь делать ровный пробор?
Анна растерялась.
— Я… я… наверное?
— Вот и проверим, — фыркнула Елизавета. — Потому что если ты сделаешь пробор кривой — я тебя сама обратно в монастырь отнесу. В мешке.
Мария прыснула со смеху. Анна в ужасе округлила глаза — но через секунду тоже засмеялась, понимая, что это шутка.
И в этот момент Елизавета почувствовала: у неё снова появляется команда.
Вечером она села за секретер, достала чистый лист и долго смотрела на него, прежде чем начать писать.
Письмо Екатерине должно было быть идеальным. С уважением — но без раболепия. С благодарностью — но без липкости. С инициативой — но без наглости.
Она окунула перо в чернила и начала.
Сначала — благодарность за апартаменты. Потом — подтверждение готовности к маскараду. И только затем — самое важное:
— «Ваше Императорское Величество, — пробормотала она вслух, — смею донести…»
Мария сидела рядом, штопая рукав. Анна