“Ну и что?” – бестолково повторил я. В ответ она сказала странную по ясности и злой откровенности фразу: “Женой твоей я не стану. Отдаю себе в этом отчет. Любовницей, как раньше, была бы согласна, хоть много лет. Но тебе этого не надо. А вот подстилочкой на один раз в полгода – ни за что. А теперь уходи”. Она именно это слово сказала, вот так, с уменьшительным суффиксом… Я хотел было спросить, почему она не бросила трубку, когда я ей позвонил, или не сказала эти слова вчера вечером, когда я пришел? Но не спросил, потому что прекрасно ее понимал.
Нехорошо, неприятно, совестно, пошло, подло, гадко – сколько раз ни повторяй, легче не становится.
А второй раз – совершенно случайно, с прекрасной девушкой из компании Андрюши Яковлева. То есть, конечно, не случайно, а чтоб заесть горечь от объяснения с Леночкой Маленькой.
* * *
Июль 1973 года – после моей защиты диплома – мы с Гасей провели в Пирятине, в родном городе ее мамы. У них там был целый дом на берегу реки Удай, с собственным куском берега и мостками, к которым была привязана собственная лодка. Дом был одноэтажный, низкий, но просторный, комнат пять. На кухне была большая русская печь, а середина дома отапливалась печками вроде голландок – они стояли между комнатами, но своими устьями, то есть дверцами, куда дрова кладут, выходили в коридор. Вполне комфортабельное жилище эпохи печного отопления, то есть конца XIX века, наверное. Покрытое железной кровлей, крашенной в зеленый цвет. Под крышей жила куница. Ночью она иногда бегала и топотала лапами. Как ни странно, это было приятно.
Дом был чисто вымыт и выметен, но при этом ужасно захламлен – вот такое необычное сочетание. Мария Максимовна всё время мыла полы, подоконники и стекла и нас с Гасей гоняла по этой части. Но при этом по углам стояли башенки из пустых посылочных ящиков, переложенных реечками. “Чтоб дышало, чтоб не заплесневело”, – объясняла Мария Максимовна. Время от времени она вытаскивала эти пустые ящики наружу, на просушку, а потом ставила на место. Зачем она это делала, я не знаю. Думаю, не знала и она сама. Ну и, конечно, бесконечные чемоданчики, сумочки и, разумеется, стеклянные банки всех калибров. А также одежда, летняя и зимняя, причем висела она не в шкафах, а на гвоздях и крючках, вбитых в стенку. Но всё это, повторяю, было очень чистое.
Река Удай когда-то была судоходная, но в наши годы уже совсем заросшая, вся в плавнях, то есть зыбких камышовых островках. Рассказывали, что на самом деле она очень глубокая, и эти плавни потихоньку двигаются, и поэтому шагать по ним нельзя, провалишься вниз, камыши сомкнутся, и всё, тю-тю. Река состояла из бесчисленных заливчиков и переплетенных русел. В одном месте был самый настоящий довольно обширный и быстрый водоворот, и совершенно непонятно было, куда эта вода девается. Мы этот заливчик обходили стороной, когда плавали на лодке.
Лодки там были особенные, не такие, как в Подмосковье, на Финском заливе или на Лиелупе – там они широкие, со скамейкой, с уключинами по бортам, так, чтобы сидеть спиной к носу и грести обеими руками. В Пирятине лодки были узкие-узкие и длинные, два или три человека могли сидеть в затылок друг другу. А весло было одно, и им надо было грести, сидя на корме, то справа, то слева. Самые настоящие гондолы или даже почти каноэ.
* * *
Мне в конце августа предстояли экзамены в аспирантуру к Владимиру Терентьевичу Пашуто – я об этом писал в самом начале. Надо было сдавать экзамены по истории КПСС, по английскому и, главное, по истории СССР. Английский, мне казалось, я знал и так. Историю КПСС я надеялся подучить ближе к делу. А сюда я взял несколько томов по русской истории. Какие-то классические учебники и зачем-то книгу Михаила Николаевича Покровского. Каждое утро я, искупавшись и позавтракав, садился в шезлонг и готовился к экзаменам: читал и старался конспектировать. Но потом появлялись какие-то более интересные дела. Например, покататься на лодке. Например, сходить в магазин. Например, сходить к местному портному дяде Ефиму, который шьет брюки за четыре рубля в течение дня. Я сшил себе две пары летних брюк и носил их потом довольно долго. Гася себе тоже сшила – шелковые, полосатые, очень красивые. Дядя Ефим был евреем, и у него была дочка Лиля. Однажды мы небольшой группой парней и девушек гуляли по Пирятину, и я – не знаю, какого черта – пытался поговорить с ней на идиш, хотя сам знал, может, пятнадцать фраз, но мне было интересно, какое у пирятинских евреев самосознание. Лиля отмалчивалась и даже отфыркивалась. Думаю, не потому что она стыдилась своего еврейства, а из-за того, что я же был с Гасей, которая шагала тут же, и Лиле казалось, что я с ней заигрываю, а это неприлично.
Мы довольно много выпивали. Компания всегда находилась. Тем более что Гася бывала в Пирятине каждое лето на протяжении, наверное, всей своей жизни. Город очень маленький, примерно пятнадцать тысяч человек. Все друг друга знали, и поэтому с Гасей здоровались особенно приветливо – москвичка все-таки. Гася показывала на меня рукой и говорила: “Це мiй чоловiк”. Конечно, никто не спрашивал про штамп в паспорте – муж так муж, очень приятно.
У Гаси там была подруга, местная девушка, не помню, чем она занималась. Красивая, черноволосая, коренастая. Мы были у нее в гостях, и я первый раз в жизни воочию увидел то, что раньше видел только на картинках и фотографиях, – комнату, где стояли две кровати с металлическими шишечками, с кружевными подзорами и подушками, которые торчали пирамидками мал мала меньше. А на стенах висели фотографии, иконы, засушенные цветы и красивейшие вышитые рушники.
Однажды мы втроем поехали кататься на лодке. Эта девушка, кажется, Светлана ее звали, сказала, что знает хорошее место, где есть остров и тарзанка. Тарзанка, если