Он посмотрел на меня, и в его глазах не было теперь ничего, кроме обнажённой правды. В них отражалось пламя факелов, синева неба и мое собственное, замершее в ожидании лицо.
— Элис, ты была этой искрой. Ты со своей нелепой, невозможной правдой о другом мире, со своими навсегда запачканными мукой руками и со своим упрямым светом в сердце. Ты осветила каждый пыльный уголок моих холодных залов не магическим свечением, а простым человеческим теплом. Ты показала мне, что можно не только различать ложь, но и научиться верить в правду. Не только наблюдать тьму, но и иметь смелость зажечь свет. Ты не отшатнулась от тени принца и разглядела в ней просто человека.
Он поднял наши сцепленные руки высоко над головой, демонстрируя этот союз всем — отцу, двору, городу, небесам. Два мира, две судьбы, сплетенные в одном жесте.
— Ты не только испекла мир для моего города. Ты растопила вековой лёд в моей душе. И я… я больше не хочу и не буду скрываться. Я люблю тебя, Элис Орлова. Не как Принц Теней, а как Каэлан. Со всем своим сложным прошлым, с тенью, что следует за мной, и с даром, что является проклятием. И если ты примешь эту любовь, вместе со всей тяжестью моей жизни, я поклянусь на крови предков беречь твой свет, твой покой и твое право быть собой до последнего удара моего сердца.
Тишина, воцарившаяся на площади после этих слов, была абсолютной, оглушающей, как вакуум. Даже ветер замер. Император смотрел на сына, и на его строгом лице происходила безмолвная борьба — удивление, осознание глубины чувств, и наконец — медленное, ясное, безоговорочное одобрение. Он кивнул, всего один раз, но это был кивок, равный благословению.
Все ждали моего ответа.
… и я кивнула. Просто кивнула, беззвучно, не в силах выговорить ни слова, но вложив в этот жест всю свою душу.
Но этого было достаточно.
И тогда Каэлан улыбнулся, широко, по-юношески, беззаботно. И при всех, перед отцом-императором, перед всем двором и ликующим теперь народом, он снова поцеловал меня.
В этом поцелуе было всё: тепло свежего хлеба, щемящая прохлада утреннего ветра и та самая, знакомая до слёз, горьковатая сладость дрожжей — вкус дома, который я наконец обрела.
А вокруг, в воздухе, густо замешанном на запахе хлеба, дыме яблоневых веток и пряности опавших листьев, витал новый, незнакомый и упоительный аромат — аромат нашего будущего.
Глава 35. Это было совсем не романтично.
Тишина разбилась как хрустальный кубок, упавший на каменные плиты. Ликующие овации, крики, смех, музыка, что рванула из-за угла, подхваченная всеобщим счастьем.
Нас осыпали лепестками поздних осенних цветов и конфетти из разноцветной бумаги. Казалось, сам город вздохнул полной грудью.
Каэлан, все еще держа мою руку, мягко, но настойчиво провел меня сквозь толпу придворных, что расступались с новым, почтительным изумлением.
Мы прошли в тень высокой аркады, примыкающей к ратуше. Здесь было прохладно, тихо и пахло старым камнем.
Он обернулся ко мне, и улыбка еще играла на его губах, но в глазах уже была сосредоточенная серьезность.
— Ты победила, — сказал он просто. — Не только ярмарку. Ты победила их всех.
Я покачала головой, на миг закрыв глаза, все еще чувствуя на губах вкус его поцелуя и пылинки муки.
— Я не хочу «побеждать». И не хочу становиться трофеем. Даже самым драгоценным.
Он кивнул, как будто ждал именно этих слов.
— Я знаю. «Принцесса в башне» — это не про тебя. Это было бы тюрьмой хуже любой пещеры Мардука. Ты задыхалась бы в шелках и церемониях.
Сердце мое сжалось от благодарности за это понимание. Я быстро и энергично закивала.
— Я хочу печь, — выдохнула я, глядя на свои руки. — Не только для двора, а для всех. И… я хочу учить. Марта, Густав, даже мальчишки с рынка. Если этот дар… если эта связь с мукой и чувствами — не только моя случайность, то ее можно передать. Не как магию, а как ремесло. Как умение слышать тесто. Я хочу открыть школу. При пекарне.
Я ждала возражений.
Аргументов о безопасности, об уместности, о том, что «придворный мастер-пекарь» не должен возиться с уличными детьми.
Но Каэлан снова кивнул. И достал из складок своего походного плаща, испачканного сажей и пылью подземелий, не оружие, не ключ, а свернутый в трубку пергамент, скрепленный тяжелой восковой печатью с его личной геральдической лилией, обвитой тенью.
— Я не стану обещать тебе то, что не смогу сделать, Элис. Обещания могут подвести, даже если я их даю. А вот факты — это то, что можно увидеть и проверить.
Он развернул пергамент. Это была не романтическая записка. Это был юридический документ, написанный четким, каллиграфическим почерком. Дарственная.
— Здесь, — его палец лег на строки, — указаны границы участка земли в Серебряном Рунце, на котором стоит «Золотая Закваска». И прилегающая к нему пустошь. Все это — отныне твоя полная и безраздельная собственность. Со всеми правами владения, наследования и распоряжения.
Я смотрела на бумагу и не могла поверить своим глазам. Мое сердце колотилось так, будто внутри меня порхала маленькая птичка.
— А здесь, — его палец переместился ниже, — оговорено твое право основать на этой земле Училище Хлебного Искусства «Золотая Закваска», с правом набирать учеников по своему усмотрению и определять программу обучения. Казна ежегодно будет выделять скромное, но достаточное содержание на его содержание — не как милость, а как плату городу за мир, который ты ему даришь.
Он протянул мне документ.
Пергамент был шершавым и невероятно тяжелым в руках.
— Это твоя независимость, Элис. От меня, от двора, от любых будущих бурь. Пекарня и школа — твоя крепость. Вход в нее — только по твоему приглашению. Даже для меня.
Я подняла на него глаза. В горле снова стоял ком, но теперь другого свойства.
— Зачем? Зачем так… юридически? Ты мог просто сказать.
— Потому что я видел, как ломаются самые крепкие клятвы, — его голос стал глухим. — Видел, как любовь превращается в собственность, а защита — в клетку. Я не хочу для нас этого. Я хочу, чтобы ты оставалась собой. Всегда. Даже если… — он запнулся, в его глазах мелькнула тень той самой, старой боли, — даже если однажды твой путь поведет тебя в сторону от