И тогда началось самое трудное.
Я погрузила руки в прохладное тесто и закрыла глаза. Я не просто месила. Я вкладывала в него всю душу.
Я думала о страхе в глазах горожан и желала им покоя. Вспоминала злобное лицо Торвина и пыталась найти в себе каплю прощения. Представляла, как за одним огромным столом сидят и Каэлан в своем бархате, и кузнец в засаленной куртке, и Лео, и Агата, и все-все-все, и желала им единства.
Я не знала, работала ли магия или это было самовнушение, но под моими ладонями тесто начало меняться. Оно стало не просто эластичным – оно стало живым, упругим, сияющим изнутри мягким золотистым светом. От него исходило тепло, похожее на солнечное, и запах... запах свежего утра, надежды и чего-то неуловимо домашнего.
Мы с Финном и Лео, обливаясь потом, сформировали гигантский каравай.
Он был так велик, что для него пришлось разбирать часть печи. Пока он подходил, в пекарне стояла благоговейная тишина.
Наконец настал момент выпечки.
Мы задвинули исполинское тесто в раскаленное нутро печи и заложили кирпичами. Теперь оставалось только ждать.
Ночью я не сомкнула глаз, сидела у печи и подкидываяла дрова. Каэлан, нарушив все правила приличия, остался со мной. Мы не говорили. Мы просто сидели рядом, плечом к плечу, обнявшись и слушая, как потрескивают поленья и по всему городу разносятся первые приготовления к ярмарке.
Под утро, когда первые лучи солнца коснулись слюдяного окошка, из печи поплыл аромат. Не просто хлеба.
Это был запах исполненного обещания. Запах дома, которого нет на карте, но который есть в сердце.
Я знала — у нас получилось.
«Каравай Единства» был готов.
И с его появлением казалось, что и сама война отступила, пусть ненадолго, уступая место чему-то более важному и вечному.
Глава 19. Бал и шипы зависти
Извлечение «Каравая Единства» из печи было подобно священнодействию.
Когда мы с Финном и Лео, с трудом сдвинув кирпичи, выкатили его на огромной деревянной лопате, у нас перехватило дыхание. Каравай был идеален. Его корочка сияла глубоким золотом, а сложный узор из косичек и колосьев, опоясывающий его, казался вырезанным искусным ювелиром. От него исходило не только тепло, но и ощущение безмятежности, как от спящего ребенка.
В тот же день к пекарне подкатила золоченая королевская карета.
Из нее вышел не капитан Деверо, а сам церемониймейстер двора в напудренном парике и с шелковым свитком в руках.
— Мадемуазель Элис Орлова, пекарша «Золотой закваски», – провозгласил он, заставляя столпившихся соседей ахнуть. – Его Королевское Высочество, принц Каэлан, оказывает вам высочайшую честь, приглашая на Королевский Бал в честь открытия Ярмарки в качестве своей личной гостьи.
Он протянул мне толстый пергамент с королевской печатью.
Я взяла его дрожащими пальцами.
Лео, спрятавшийся за моей спиной, прошептал: – Вот это да...
– И еще вам подарок от принца Каэлана, - прошептал церемониймейстер, передавая мне коробку, завернутую в черный бархат и обвязанную белой атласной лентой.
Я снова ахнула. На бархатной подушке лежало платье цвета спелой пшеницы, сотканное, казалось, из самого солнечного света. Оно было простым по крою, но изысканным, без кричащих рюшей и обилия драгоценностей. Идеальным для пекарши, ставшей гостьей принца.
— Это... слишком, – прошептала я, поднимая глаза на мужчину.
Тот лишь пожал плечами, откланялся и уехал.
***
Бальный зал дворца ослеплял. Тысячи свечей отражались в хрустальных люстрах и позолоте, а нарядная толпа переливалась, как живой самоцветный ковер. Когда я вошла под руку с Каэланом, в зале на мгновение воцарилась тишина, а затем шепот прокатился по нему, как волна.
«Кто это?»
«Та самая пекарша...»
«Слышал, он лично покровительствует ее заведению...»
«Какая наглость!»
Я чувствовала на себе сотни взглядов – любопытных, оценивающих, враждебных. Мои ладони вспотели, но твердая рука Каэлана под локтем придавала уверенности.
— Не обращай на них внимания, – тихо сказал он, наклоняясь ко мне. – Они боятся всего, что выходит за рамки их тесного мирка. А ты... ты за его пределы вышла с самого рождения.
Он провел меня через зал, не отпуская руки, и это молчаливое заявление было красноречивее любых слов. Он не просто привел меня, а представил, словно свою особенную, значимую победу.
Первый танец мы танцевали вдвоем.
Его рука была твердой на моей талии, вела уверенно и сильно. Я, никогда не учившаяся придворным менуэтам, просто доверилась ему, и мое тело само начало двигаться в такт музыке, словно он дирижировал не только оркестром, но и мной.
— Ты видишь их лица? — прошептал он, кружа меня. — Они в ярости. Потому что ты прекрасна без всяких усилий. Потому что твоя магия — в искренности, а искренность нельзя купить или выучить.
В этот момент я увидела ее. Она стояла у колонны в ослепительном платье из голубого шелка, усыпанного сапфирами. Люди, кружащиеся рядом, шептались: “Леди Изабелла. Дочь могущественного герцога, которую уже несколько лет прочили в невесты Каэлану.”
Ее идеальное лицо, холодное, как фарфоровая кукла, исказилось неприкрытым бешенством. Взгляд, острый, как отравленная игла, впился в меня.
Когда танец закончился, Каэлан был вынужден отойти – к нему подошел с докладом капитан Деверо. Я осталась одна у края танцпола, чувствуя себя голой и беззащитной под перекрестными взглядами.
И тут ко мне приблизилась леди Изабелла в окружении своей свиты из двух таких же надменных дам.
— Какое... эмм… милое платье, – сказала она сладким, как патока, голосом. – Должно быть, из последней коллекции деревенской моды? Или, простите, это униформа пекаря?
Ее спутницы сдержанно хихикнули.
— Оно пахнет мукой и... надеждой, – добавила другая, брезгливо сморщив нос.
Я чувствовала, как кровь приливает к лицу. Но прежде чем я успела найти достойный ответ, позади меня раздался низкий, обволакивающий голос.
— Оно пахнет честным трудом и талантом, леди Изабелла, – сказал Каэлан, возвращаясь и снова беря мою руку, чтобы положить ее на свой локоть. – Запах, незнакомый тем, чьи единственные достижения – это удачно выбранные родители.
Глаза Изабеллы расширились от унижения и ярости.
Она резко развернулась и ушла, увлекая за собой свиту.
— Не стоит обращать внимания, – повторил Каэлан, ведя меня к столу с напитками. – Ее яд бессилен против тебя.
— Но она не единственная, – тихо сказала я, замечая другие осуждающие взгляды.
— Потому что