Следующие три года его биографии – полный провал. Где он и чем занимается – известно только с его слов, и как-то невнятно. То ли тоскует в своём смоленском имении, то ли исцеляется на кавказских водах, то ли прохлаждается за границей. Последнее сомнительно: откуда деньги? Кстати, материальная составляющая его жизни тоже какая-то тёмная, неясная. По формулярному списку числится за ним подмосковное имение в 230 душ, а на деле – ни гроша денег и крохотное смоленское поместье, разделённое с братом. Промотал? Отписал кому-то? Неясно. В декабре 1824 года он явится в Петербурге – гол как сокол.
Правда, перед этим луч света сверкнёт в этой странной судьбе.
Конечно же, любовь. Или, по крайней мере, влюблённость.
И тут перед нами предстаёт совершенно другой Каховский, не похожий ни на шалого кирасира, ни на невзрачного неудачника с оттопыренной губой.
Из письма осьмнадцатилетней Sophie Салтыковой подруге Alexandrine от 22 августа 1824 года (оригинал, разумеется, по-французски):
«Пётр Григорьевич Каховский, двоюродный брат тётушки… приехал из Смоленска в Крашнево… Ах, дорогой друг, что это за человек! Сколько ума, сколько воображения в этой молодой голове! Сколько чувства, какое величие души, какая правдивость! Сердце его чисто, как кристалл».
Сочинительница сего послания – дочь Михаила Александровича Салтыкова, камергера и чиновника Коллегии иностранных дел. Писано в Крашневе, имении ее дядюшки по матери, Петра Пассека, того самого, чьим другом был Якушкин, а женой – двоюродная сестра Каховского. Из этого же письма мы, между прочим, узнаём, что Каховский дружен с Вильгельмом Кюхельбекером, и сей последний тоже гостит у Пассеков. Когда и где успели подружиться? Вероятно, на Кавказе, где Кюхельбекер служил под началом Ермолова. Поистине, узок круг!
Отношения молодого человека и барышни приобретают вполне закономерный характер, о чём Софи не может не поведать Александрине:
«Наши беседы с ним вдвоём день ото дня становились всё более частыми… Я почувствовала, что полюбила его всею душою… За столом, украдкою, мы бросали взгляды друг на друга и тотчас отводили глаза в сторону, причём оба краснели».
Конечно, тут много изящной словесности – недаром обе корреспондентки воспитывались в петербургском девичьем пансионе мадам Шрётер и словесности обучались у известного литератора Петра Александровича Плетнёва. Нас, однако, более интересуют не чувства юной девы, а те качества, которые она обнаруживает в отставном поручике:
«Он также очень образован, очень хорошо воспитан, и хотя никогда не говорит по-французски, однако знает этот язык, читает на нём, но не любит его в такой мере, как русский; это меня восхитило, когда он мне сказал об этом. Русская литература составляет его отраду; у него редкостная память, – я не могу сказать тебе, сколько стихов он мне продекламировал! и с каким изяществом, с каким чувством он их говорит! Пушкин и в особенности его „Кавказский пленник“ нравятся ему невыразимо; он знает его лично и декламировал мне много стихов, которые не напечатаны и которые тот сообщал только своим друзьям. б…с Он говорит, что ему мало вселенной, что ему всё тесно и что он уже был влюблён с семи лет…»
Что-то неожиданное, до странности противоречивое открывается в этом покорителе девичьего сердца, который «по-французски не говорит, но знает». То ли лорд Байрон, которому мало вселенной, то ли Хлестаков: «Я, признаюсь, литературой существую… С Пушкиным на дружеской ноге». Заметим: нигде, кроме этого письма, не находится упоминаний о знакомстве Каховского с Пушкиным. Возможно, прихвастнул.
Чувствительная Софи ещё долго рассказывает подруге о достоинствах «милого Пьера» и пространно излагает содержание своих с ним возвышенных бесед, но это уже чистая беллетристика, роман в письмах. Однако же несомненно, что и в жизни роман имел место. Как известно, жизненные истории несколько отличаются от литературных. Поэтому сократим повествование до лапидарного эпилога: Каховский сватался, ему было отказано. Ничего удивительного в этом нет: она богата, он беден. Злые языки утверждали, что отставной поручик проигрался в пух и хотел удачной женитьбой поправить своё состояние. Возможно, это неправда и милый Пьер действительно не мыслил жизни без своей Софи. Известно, что в конце 1824 года он последовал за ней в Петербург и там получил окончательный и бесповоротный отказ.
Луч света погас. Но занималась уже заря главного дня в жизни Петра Григорьевича: он вступил в Северное общество.
Есть люди, в которых странным образом уживается несоединимое – буйство и нежность; ухо, внемлющее гармонии, и пятерня, тоскующая по пистолету. Мы не знаем, за что Каховский был разжалован в солдаты, но, во всяком случае, не за чтение стихов барышням при луне. Нам неведомо, чем пленил он юную воспитанницу Плетнёва, но уж точно не меткостью стрельбы по живым мишеням. Тем не менее в его натуре соединилось то и это. В тайном обществе цареубийц он оказался, вероятно, благодаря дружбе с Кюхельбекером: кто ещё мог ввести интересующегося поэзией отставного кавалериста в круг петербургских вольнодумцев? Сама по себе эта дружба представляет собой воплощённое единство противоположностей: астраханский кирасир и чудак-лицеист. Да и была ли это дружба или взаимное притяжение двух внутренне одиноких людей?
Каховский, безусловно, одинок. В мемуарах декабристов он – как чёрная тень: появляется редко. Не видно рядом с ним ни родни, ни друга – никого, за исключением близорукого и тугоухого Кюхли. Да и этот в будущем постарается не вспоминать о повешенном приятеле, которого уличал на очной ставке…
(Впрочем, один раз вспомнит. Об этом – в самом конце главы.)
Каховский был принят в общество Рылеевым и с ним, как ни с кем другим, сблизился в последний год перед катастрофой. Правда, это было странное сближение.
Барон Владимир Штейнгель, из «Записок о