Из рапорта начальника штаба 1-й армии генерал-адъютанта барона Толя от 8 февраля 1826 года:
«…Где же провёл и что делал остальные три дни своей отлучки из квартиры, в том не сознаётся, отзываясь упрямо, что был в сие время в Киеве, у какого-то отставного майора, коего ни имени, ни фамилии ниже место жительства не знает, и даже его самого узнать не может, если б оного ему и показали».
Из отношения начальника штаба 4-го пехотного корпуса генерала Красовского начальнику штаба 3-го пехотного корпуса генералу князю Горчакову:
«Нужным считаю предварить ваше сиятельство, что Андреевич должен быть самого буйственного характера, судя по дерзким его ответам, которые он мне осмеливался делать».
Из объяснения подполковника Шварценберга, служащего при Арсенале:
«Касательно же мнения моего насчёт его поведения и мыслей… объявить ничего не могу, а слыхал только… от арсенального доктора коллежского советника Серафимовича и 9-й артиллерийской бригады порутчика Киселёва, что он говорил раз свободно, будучи в нетрезвом виде…»
Из письма Якову Андреевичу брата Гордея (подпоручика Андреевича 1-го):
«А когда ты будешь так, то еще скажу, что совсем будешь дурак, потому что не хочешь быть дома… не сердись на меня, это брат твой тебе говорит – а не кто другой, и еще скажу, что ты попугай».
За это братское увещание брат Гордей поплатился арестом и отправкой под следствие, ибо в сих словах заподозрили заговорщицкую тайнопись. Через некоторое время, правда, был отпущен.
Но где же, в самом деле, обретался младший Андреевич в святочные дни с 26 по 29 декабря? Конечно, он не резался в карты с неизвестным майором: он спешил с грозными вестями к заговорщикам – в Радомысль к полковнику Швейковскому, в Любар к Артамону Муравьёву: «За Сергеем Муравьёвым-Апостолом гонятся жандармы! Надобно, не теряя ни минуты, поднимать полки…»
Полковники выслушали его. Но полки не двинулись.
Из показаний Якова Андреевича. Исповедание сердца. Особенности орфографии сохранены:
«Находясь всегда под кровом угрюмова рока; редко наслаждаясь веселостями; в мрачные часы жизни Своей; посещая уединенные места, где предаваясь совершенно одним только размышлениям о жизни человека; представляя Своему воображению все бедствия оного; напрягая рассудок к исследованию причин Гнетущих его: Нераз я восклицал к небу, что вольность Сей Священный дар неба! Одно благо наземли для человека… Бывая не раз в таковых размышлениях – мечтая наедине о вольности и раздражив чувства Свои, я избирал разные роды для Себя, коими бы мог сделаться полезным своему отечеству. Я начинал изискивать Средства: витти из бедного и незначащего Своего положения и наконец по примеру римлян и Афинян древних; Кои любовию к своему отечеству, возлагали на себя венцы Славы – Принеся отечеству Своему пользу, имя Свое сделать незабвенным…»
Дело № 103
В любом коллективе, даже если он преимущественно состоит из неудачников, обязательно должен быть один такой особенный, над которым потешаются собратья и о котором рассказывают байки. Среди декабристов это Владимир Бечаснов, или Бечастный. И фамилия у него подходящая, и росточка он крохотного, и служба не ладится, и вечно-то с ним творятся смешные и досадные происшествия.
Самое досадное и не очень смешное случилось однажды на Святки.
Записка Николая I коменданту Сукину:
«Присылаемого Бесчасного (именно так. – А. И.-Г.) посадить по усмотрению и содержать строго».
Владимир Александрович Бечаснов (Бечасный, Бесчаснов)
Православный.
Родился в 1802 году.
Отец – Александр Николаевич Бечаснов, дослужился до коллежского асессора, дворянин, но природный или по выслуге – неясно; умер до 1826 года. Мать – Надежда Ивановна, девичья фамилия и происхождение неизвестны; жила в Кременчуге, чуть ли не в приживалках (как указано в справке об имущественном положении, «пристанищем же и пропитанием пользуется из сострадания к её бедности в домах тамошних благородных дворян»). Сестра умалишённая, жила на попечении матери. Младший брат – портупей-прапорщик Нижегородского пехотного полка.
Воспитывался в рязанском уездном училище и в начальных классах губернской гимназии; двенадцати лет принят во 2-й Кадетский корпус. В январе 1821 года выпущен прапорщиком во 2-ю лёгкую роту 8-й артиллерийской бригады, где и служил в том же чине до декабрьских событий 1825 года.
Член Общества соединённых славян.
Арестован в Житомире 24 января, доставлен в Петербург 3 февраля и на следующий день заключён в Петропавловской крепости.
Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно, срок сокращён до 13 лет.
Приметы: рост два аршина три с половиною вершка[260], лицо смуглое и продолговатое, волосы темно-русые, глаза голубые, брови темно-русые, на средине левой брови небольшой шрам, нос средний, прямой.
11 месяцев содержался в Свартгольмской крепости, затем отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. В 1839 году поселён в деревне Смоленщина, верстах в тридцати от Иркутска. После амнистии остался в Сибири. Умер в Иркутске 11 октября 1859 года.
Николай Белоголовый:
«…Маленький, добродушный и необыкновенно юркий толстяк; особенно крупным умом он не отличался и не выдавался своим образованием над общим уровнем провинциального общества… Он вечно куда-то торопился и не ходил, а бегал по улицам, быстро семеня своими короткими ножками; в разговорах никогда не усиживал на одном месте, беспрестанно вскакивал, пересаживался, страшно жестикулировал руками, то и дело нюхая табак и размахивая клетчатым фуляром…»
Низенького роста, порывистый, суетливый. А с годами ещё и располневший, округлившийся. Колобок. К тому же бедный.
Это портрет в поздние годы. Но и в прапорщиках он был такой же, только худощавее. Пять лет в прапорщиках – это ещё не Шпонька, но уже признак неудачника. Главное же – любопытный непоседа, всюду сующий свой посредственный нос.
Так и в тайное общество он попал – от неуёмного любопытства. По его показаниям, был принят в декабре 1823 года братьями Борисовыми.
Из показаний Бечаснова:
«Признаюсь чистосердечно, что побудило вступить меня в Общество соединённых славян желание проникнуть в таинственный вид Борисовых, который они показывали, – узнать двусмысленности, которые они иногда при мне произносили».
Вступив, засуетился с присущей ему живостью. Присутствовал на совещаниях в Лещинском лагере: можно вообразить, как он, беспрестанно вскакивая и, яростно жестикулируя, вставляет одобрительные реплики в убедительную речь Мишеля Бестужева-Рюмина об истреблении государя.
На третий день после Рождества (братья Муравьёвы-Апостолы едут в Трилесы) он испрашивает разрешение отбыть от роты в Бердичев якобы за необходимыми покупками. Отбывает. Поздним вечером 30 декабря он в Любаре, пытается разыскать Артамона Муравьёва. Дома ли полковник? Никак нет, полковника нет дома. А где он? Срочно вызван в Бердичев, в штаб дивизии. Какая неудача! (Артамона там арестуют. А в это время Сергей и Матвей Муравьёвы-Апостолы собирают мятежные черниговские роты в Василькове.)
Нигде не успев и ничего не