Валентайн чуть сдвинулся, подставляя плечо сонному Йену — тот снова и снова вскидывался, просыпаясь, когда его голова клонилась в бок, не находя опоры.
— Спи, наглый ты фей… Еще с час пути.
Завоняло огнем, согревая, только сил отползти от опасности у Йена уже не было.
Аирн заворочался под другим боком, и, как ни странно, Йен заснул.
…Лес от океана и до океана, огромный, темный, опасный. И люди в нем лишние, но их, беглецов из-за южного моря, пустили. Остров, веками не подпускавший людей, сдался, повинуясь слову своего короля. Остров вышел из туманов, позволяя кораблям пристать к своим высоким белым берегам. И Лес расступился — не умеют люди жить в лесу, им нужен простор и дома, и огонь. Людям дали кров, потому что Боярышник знал, что страшнее голода, войн и болезней нет ничего. Уже потом выяснилось, что бежали люди не только от этого — они бежали и от колдунов, захвативших человеческие земли и поработивших живущих там людей. И пришлось дать им защиту и от колдунов, потому что те не успокоились и пытались вернуть беглецов, а Лесу это не понравилось... Пришлось людям дать то, что способно противостоять колдунам и ведьмам — магию. Только люди не оценили этого. Им хотелось большего, и Боярышник даже понимал людей, точнее Маржина, которого считал другом — если бы сам был беглецом от голода, войн и порабощающих разум колдунов, он тоже бы хотел максимальной защиты. Он понимал и прощал. Только другие не прощали людей. И не прощали слабости Боярышника…
— Они творят запретное! Останови их, брат! Останови — они приносят жертвы при строительстве своих храмов и домов.
— Мы тоже так делаем.
— Но не собратьев же приносим в жертвы! А они приносят своих же детей, женщин и стариков…
— Лучше, чтобы они приносили в жертвы нас?
— Когда-нибудь будет и так! Поверь, брат, когда-нибудь будет и так!
— Когда станет так, тогда и поговорим.
— Ты слишком добр и слишком многое прощаешь.
— Я не лезу в чужие дела!
…Только… — Дуб всегда усмехался при этих словах… — Только эти дела были не чужими, эль фаоль. Они не были чужими, а лишь казались такими.
И рука Дуба скользит по макушке, гладя короткие светлые волосы.
— Когда-нибудь ты поймешь, что чужих злых дел не бывает. И зло чужое становится и твоим.
— Почему?
— Потому что нельзя на зло закрывать глаза. Боярышник закрыл и поплатился.
— Как?
— Его убил тот, кого он считал другом. Его убил Маржин, да так, что и костей не нашли. Никогда не закрывай глаза, считая зло чужим и не твоим. Всегда пытайся его остановить, эль фаоль. Чужого зла не бывает — рано или поздно оно коснется и тебя. И друг предаст, и любимая уйдет к другому, и отец отречется, если ты закроешь глаза на чужое зло, эль фаоль.
— А как умер…
Его выдернули из сна в самый неподходящий момент. Йен осоловело смотрел по сторонам, пытаясь проснуться — совсем стемнело, тревожа глаза светили уличные фонари, лакеи уже открыли дверцы магомобиля, зонтиками закрывая от мелкого, надоедливого дождя.
— Приехали, — сказал Вэл, протягивая Йену руку, чтобы помочь выйти из магомобиля.
Аирн, шлепая босыми ногами по лужам, уже шел к дому.
Йен вздохнул:
— И впрямь… Приехали.
Он принял протянутую руку — чувствовал он себя мерзковато.
Праздничные огни в доме погасили — Ночь Прощания проходила без них. Сегодня даже на площади Согласия не будет привычных гуляний.
Аликс, поправляя манто, стояла на улице, явно ожидая Йена — когда он выйдет и предложит ей руку. И Вэл даже проглотил это, лишь пошел рядом, осторожно посматривая на Йена. Сегодня они все после кладбища на него так смотрели — словно он барышня, и вот-вот упадет в обморок. А он всего лишь устал.
В холле особняка пахло… Едой? Знакомыми людьми? Елью? Приближающимися праздниками? Нет… Йен прикрыл глаза, не в силах понять себя — еще недавно возвращаться в этот особняк было трудно, а вот так, устав от поездки, от тяжелых, измотавших его мыслей, от бесплодности поисков, но рядом с сонной Аликс, опиравшейся ему на руку, и напряженным Валентайном, с утомленным двумя часами за рулем Марком и привычно напевавшим про дубового листка Аирном возвращаться было… правильно. И в холле, Йен наконец-то понял, пахло теплом — и это отнюдь не была гарь от угля, сгоравшего в многочисленных каминах особняка Шейлов. Это был аромат дерева, согревшейся и потекшей смолы ели, принесенной в дом, это был аромат выпечки: имбирь, и ваниль, и корица — тот самый дух приближающихся праздников. И еще немного пахло пивом — от натертой до блеска кожи многочисленных диванов и темных от времени деревянных панелей. И цветами пахло, их явно прислал барон Гровекс из своей оранжереи. И…
Йен понял, что пахло домом. Он позволил себе расслабиться — то, что никогда до этого не делал в этом особняке. Йен потер глаза, в которые как песком насыпало, и чуть сгорбил плечи — так меньше болела правая рука, которую нещадно ломило из-за дня без поддерживающей повязки. И позволил одному из лакеев… А, нет… Все же Аирну позволил снять с себя пальто. И шляпу, и… Он выругался — вот переобуться в домашние туфли он мог и сам:
— Аирн! Я не дитя…
Тот выпрямился и фыркнул:
— Зато в облаках витаешь!
— Я не витаю — я рассуждаю.
— О чем? — поинтересовался Валентайн, кидая шляпу на один из диванов, которых в огромном холле было множество.
Йен признался:
— О многом. О Мейсонах, о воздушнике, о службе, к которой надо вернуться, о Дюпон-Леру…
Оба Шейла даже вздрогнули — вот уж о ком не ожидали услышать. Вэл удивленно просил:
— А этого ты к чему вспомнил?
Йен снова потер усталые глаза:
— Да так… Случайно вспомнилось. Может, и не к чему.
Степенный Нильсон терпеливо стоял в холле, дожидаясь, когда ларам будет угодно выслушать его доклад и отдать распоряжения.
Вэл разрешающе махнул рукой:
— Нильсон, все хорошо?
— Все как обычно, милар.
— Мне что-то пришло? Письма, посетители…
— Никак нет, милар. Ларе Аликс нанесли визит семь жен джайла Аджита. Они надеются на встречу с ларой.
Цифра впечатлила даже Аирна — он душевно присвистнул:
— Чтоб я так жил! Семь жен…