— Николай, убери эти тряпки, — скомандовал я, указывая на ветошь, забытую на подоконнике. — Здесь должно быть чисто, как в операционной у Ричарда. Генералы любят порядок. Если они увидят грязь, они решат, что и в проводах у нас грязь.
Николай Фёдоров метнулся к окну, суетливо пряча улики нашей черновой работы.
— Егор Андреевич, — голос его дрожал. — Я проверил основной контур. Всё в норме. Но… вдруг батарея сядет в момент передачи? На морозе ёмкость падает, вы же знаете.
Я подошёл к столу и откинул тяжёлую бархатную скатерть, свисающую до пола. Под столом, скрытые от глаз высокого начальства, стояли два ящика с запасными лейденскими банками.
— Смотри сюда, — я указал на рубильник, который мы смонтировали в спешке час назад. — Это дублирующий контур. Если основная батарея сдохнет, или если одна из банок треснет, Александр, который будет стоять вот здесь, перекинет рубильник. Секундная задержка. Никто даже не поймёт, что произошло.
— А если… — начал Николай.
— А если перегорит и резерв, — жёстко перебил я, глядя ему в глаза, — то у нас есть третий комплект в соседней комнате. Мы будем менять их, как магазины в автомате… тьфу, как кремни в ружье. Мы инженеры, Николай, а не гадалки. Мы предусматриваем риски, а не боимся их.
Я отошёл от стола и посмотрел на Александра. Тот выглядел спокойнее Николая, но костяшки пальцев, сжимавших журнал регистрации, побелели.
— Саша, твоя задача — быть тенью, — инструктировал я. — Ты следишь за гальванометром. Если стрелка начнёт плясать — даёшь знак мне. Не орёшь, не машешь руками. Просто касаешься мочки уха. Понял?
— Понял, Егор Андреевич. Касаюсь уха.
— И ещё. Операторы.
Я повернулся к двум солдатам-телеграфистам, которых мы отобрали для демонстрации. Они стояли у стены, вытянувшись в струнку, в парадных мундирах, которые мы чудом достали через интенданта за час до этого.
— Слушать сюда, братцы, — я подошёл к ним вплотную. — Сегодня здесь будет много золота. Эполеты, ордена, аксельбанты. Будет сам фельдмаршал Каменский. Он может подойти к вам, дышать в затылок, может даже гаркнуть над ухом.
Солдаты не шелохнулись, только глазами следили за мной.
— Ваша задача — не видеть их. Для вас в этой комнате существуют только две вещи: лента с кодом и ключ. Вы — продолжение машины. Если Каменский спросит что-то — отвечаете коротко, по уставу, но рук от аппарата не убираете. Вам ясно?
— Так точно, ваше благородие! — рявкнул старший, ефрейтор Прохоров.
— И самое главное. То, что лежит в портфеле в Туле… — я понизил голос. — Это может быть бессмыслица. Набор букв. Цифры. Не пытайтесь угадать слово. Не пытайтесь додумать смысл. Слышите «А» — пишете «А». Слышите «Зю» — пишете «Зю», даже если такой буквы нет. Точность важнее смысла. Ошибка в одной букве сегодня — это расстрел завтра.
— Поняли, — кивнул Прохоров, и в его глазах я увидел понимание той тяжести, которая легла на их плечи. Это был не страх, а предельная концентрация снайпера перед выстрелом.
Я отошёл к окну. За стеклом Москва готовилась к Рождеству. Дым из труб поднимался столбами в серое небо, где-то вдалеке слышался благовест. Люди покупали снедь, ждали чуда.
А мы ждали приговора.
Я посмотрел на приемник. Тот молчал.
Это молчание пугало меня больше всего.
Где-то там, в снегах, мог быть он. «Инженер». Берг. Или его наёмники.
Я представил, как легко сейчас всё испортить. Один удар топора по столбу. Один перерезанный провод в глухом лесу под Серпуховом. Или даже проще — тонкая игла, воткнутая в кабель, чтобы замкнуть жилу на землю. И всё. Сигнал умрёт, стрелка упадёт на ноль, а Каменский молча встанет и уйдёт, подписав приказ о закрытии проекта.
Дверь скрипнула, и в залу вошёл Иван Дмитриевич. Он был в парадном мундире, при орденах, но лицо его оставалось лицом начальника Тайной канцелярии — цепким, холодным, сканирующим пространство.
— Периметр? — спросил я.
— Оцеплен, — коротко бросил он, подходя ко мне. — На улице жандармы, во дворе егеря. На крыше двое моих людей. В подвале тоже пост. Сюда и муха не влетит без пропуска за подписью фельдмаршала.
— А линия? — это волновало меня куда больше, чем подвал.
— Разъезды удвоены, — успокоил он, хотя в голосе я слышал то же напряжение, что звенело во мне. — Каждые полчаса патруль проходит свой участок. На ретрансляторах усиленные караулы. Мы играем с огнём, Егор Андреевич. Мои агенты докладывают, что в Москве тихо. Слишком тихо. Берг залёг на дно. И это мне не нравится.
Я снова посмотрел на аппарат.
— Может, он ждёт именно этого момента? — прошептал я. — Максимального позора? Ударить, когда все будут смотреть?
— Поэтому я здесь, — Иван Дмитриевич похлопал себя по боку, где под мундиром угадывалось что-то тяжёлое. — И поэтому мои люди сейчас прочёсывают каждый чердак вдоль Знаменки. Если кто-то попытается испортить линию или перерезать её в городе — он не проживёт и секунды.
В коридоре послышался шум. Топот сапог, звон шпор, громкие команды.
— Едут, — сказал Александр от окна. — Карета с вензелями. Конвой.
Я глубоко вздохнул, загоняя страх и мандраж куда-то в пятки. Поправил манжеты. Оглядел своих людей.
Николай замер у стола, вцепившись в край столешницы. Операторы вытянулись в струнку. Александр принял невозмутимый вид, хотя я видел, как пульсирует жилка у него на виске.
— Спокойно, господа, — сказал я громко, чтобы мой голос заполнил тишину. — Мы делали это сотню раз. Это просто физика. Закон Ома не зависит от звания того, кто на него смотрит. — Хотя, я знал, что об этом законе будет известно только спустя два десятка лет…
* * *
Двери распахнулись не так, как я ожидал — без торжественного грохота, но с той тяжеловесной неотвратимостью, с какой открываются шлюзы плотины. В комнату ворвался клуб морозного пара, а следом за ним, словно материализовавшись из этого белого тумана, шагнул фельдмаршал Каменский.
За его спиной, позвякивая шпорами и шелестя аксельбантами, втекала свита. Генералы, полковники, адъютанты — цвет московского штаба. Я беглым взглядом выхватывал лица: брезгливо поджатые губы,