Ей позвонили с последней работы отца. Не вышел, сказали. Подтвердились худшие опасения. Такое бывало и прежде, при маме. Но мама очень его ругала, запирала в квартире и даже била.
– Навязался на мою голову, алкаш, лодырь бестолковый. Господи, не могу я так больше! Когда же это кончится!
– Когда ты помрешь! – Все знали когда, но кроме пьяного папы никто не отваживался произносить вслух.
– Что же, недолго тебе ждать, на поминках моих и нажрешься в хламину, чтобы выносили.
После такого папа, по жизни незлобивый, мягкий, бухался в ноги матери, винил себя во всем и сразу принимался умолять о прощении, плакал…
– Я так страдаю, я сам страдаю, но не могу… не могу никак с собой справиться. Я понимаю, я виноват… И только сильнее страдаю!
– Все страдают, – мама говорила строго, гордо, без единой слезы; в домашнем халате, в платке, исхудавшая от болезни, она выглядела трогательно хрупкой и беззащитной, – и я страдаю. Всю жизнь страдаю. Только толку нет.
Мама и папа были идеально отлаженной системой генерации взаимных страданий. Он работал и в охране, и в автосервисе, и в магазине разнорабочим, но нигде из-за могучего наследственного алкоголизма долго его не держали, и кочевал он беспросветно и грустно, как увечный сирота по дальней родне.
Когда мама умерла, а все возможные работы были отцом испробованы и благополучно утрачены, какая-то мамина знакомая из жалости пристроила стареющего вдовца гардеробщиком в больницу. Мама обладала феноменальной способностью налаживать социальные связи. Как прочные страховочные канаты, поддерживали они и Наташу, и Наташиного отца даже после ее смерти. В больничную среду он неожиданно вписался. Случалось, под конец смены пропускал стаканчик с санитарами морга, но все проходило тихо, и его держали. На тот момент Наташа была уже замужем.
Бороться с папиным пагубным пристрастием хватало энергии только у мамы. Она за шиворот таскала его по врачам, по знахаркам, по местам силы, даже пыталась пристроить в монастырь на духовно возвышающее трудничество для алкоголиков, но что-то не сложилось. Даже когда у нее самой начались уже проблемы со здоровьем, превозмогая свою боль, задвигая ее подальше, не смея сдаться ей, мать занималась ментальным и физическим благополучием мужа, из последних сил удушая чудовище, которое им овладевало. Но чудовище так просто было не взять. Кодировки, подшивки, наговоры и акупунктурные программы для мозга слетали с Наташиного отца за полгода, а то и скорее. Неминуемо скатывался он в изнурительные запои, поглощающие как остатки его и материного здоровья, так и остатки супружеских чувств.
После маминой смерти чудовище будто поутихло. Никто с ним не боролся, и оно не лютовало особо, точно дракон, соседствующий со сказочным королевством, раз в год унесет красную девицу, да и только.
Наташа открыла дверь отцовской квартиры своим ключом. На нее дохнуло неустроенным, жалким и неряшливым бытом одинокого неудачника. Повсюду валялись вещи. Некоторые настолько грязные и в таком ужасном состоянии, что трудно было с первого взгляда определить их назначение. В раковине кисла бог весть как давно грязная посуда. Холодильник зарос плесенью и источал миазмы.
Наташа обыскала кухню, стол в комнате, пенал с книгами в надежде найти подсказку, куда мог запропаститься родитель. У отца была привычка записывать все на маленьких бумажках с липкой стороной. Бумажки эти, как чешуя гигантской рыбины, покрывали участки стен, холодильник, микроволновку, шкафы и даже занавеску. Отец их не выбрасывал, только переклеивал, когда написанное теряло важность. На одной из бумажек, налепленных на крышку ноутбука, значилось:
«Маруся банька».
Чем ближе к руке и глазам, тем актуальнее информация – предположила Наташа. Разбудив ноутбук, она обнаружила незакрытый диалог с некой Марией Карловой. Адрес, упомянутый в переписке, совпадал с тем, что сообщала бумажка.
Через час она уже катила по шоссе – версия требовала проверки.
– Папа, давай домой поедем, пожалуйста. – Наташа сделала робкую попытку увести отца от стола.
– Не, не, – отмахнулся он, неловко потянулся через стол и опрокинул соусник, – Маруся нам картошечку сейчас пожарит, выпьем еще по чуть-чуть, в баньку сходим…
– Пап, какая банька? Да еще и в пьяном виде? Ты на скорой отсюда уезжать собрался?
Маруся, громадная тетка с гипертоническим румянцем и гротескными, как на парике, кудрями, вошла в комнату с кухни с блюдом дымящейся картошки, посыпанной укропом.
– Пап, я тебе дома картошку сварю, поедем.
– Никуда он не поедет, – объявила тетка, – что ты как с маленьким с ним? Он отец твой. Имей почтение к родителю. Он жопу тебе мыл. Не тебе учить его жизни.
– Да, да! – Отец назидательно поднял вверх палец, и его тряхнуло икотой. – Точно!
– Вы разве не понимаете? Ему нельзя выпивать… Он меры своей совсем не знает… Он лечится много лет. Кодировался. А из-за вас опять все псу под хвост пошло! – На последней фразе Наташа устала от вежливости – произнесла ее громко, с раздражением.
– Да кому же нельзя выпивать? Ты совсем дура, что ли, милочка! Водочка – это же пользительно! Лекарство первейшее народное! От всего!
– От работы тоже! – вспылила Наташа. – Ему завтра нужно выйти обязательно, я договорюсь, ему простят, он гардеробщиком работает. С последнего места его могут уволить! Кто содержать его будет? Вы?
– Глупости все это. Позвоните, скажите: заболел. Купи́те больничный. Ну что вы как маленькая, в самом деле…
– Заболел, ага, они сразу все поймут, – сникла Наташа, чувствуя, что схватка проиграна. Как всегда. Никуда она не годится. Не умеет отстоять не то что свое мнение, даже прописные истины вроде «Земля круглая» или «спиртное – яд».
– Мы люди простые, – тетка ткнула в центр стола очередную бутылку водки, точно поставила жирную точку в дискуссии, – и ты не чванься. Выпей водочки, посиди, поговори с нами.
– Нет уж, – Наташа поднялась из-за стола, – пойду пройдусь, душно тут у вас.
Три проторенные от крыльца дома в глубоком снегу тропинки напоминали след ступившей на участок исполинской птицы – первая вела к водопроводу, что представлял собой торчащий из земли толстый шланг, закрепленный на уродливой конструкции из досок; вторая – к похожему на гриб, с большой круглой шапкой снега на крыше, деревенскому туалету, а третья – к громадному сугробу, в котором его принадлежность к постройкам выдавали только кирпичная труба и обрамленная снегом дверь. Наташа вспомнила баню на даче, детство, и то ли чувство ностальгии, то ли любопытство понесли ее именно туда.
С легким волнением она потянула на себя облезлый ремень, худо-бедно