Очутившись в соседней комнате, среди шкафов с химической посудой и реактивами, между окном, в которое гляделся слепой дождь, и холодильником, в тишине, Наташа ощутила привычный прилив апатии и безысходности. «Приготовить соли не так трудно. Даже у студентов получается». Она надела перчатки, отобрала нужную посуду, включила нагреватель и магнитную мешалку. Магнитик, похожий на капсулу витаминов, повинуясь незримой силе, заплясал в стакане, перемешивая раствор. Наташа повернула ручку, уменьшив мощность, магнитик замедлился и, взяв курс, принялся ездить по дну стакана кругами, формируя в жидкости стройную, ровную воронку. «Пока одна соль размешивается, приготовлю вторую».
У Наташи редко получалось совместить в лаборатории несколько дел, даже несложных. Обычно в таком случае она всегда что-нибудь путала или забывала, но соблазн сэкономить время и поскорее уйти домой не оставлял ее никогда; она поддалась ему и на этот раз.
Наташа, конечно, уронила пипетку. Она всегда что-то роняла. Будто бы, когда она приходила, все пробирки, растворы, порошки приходили в тайное невидимое волнение – скалились, подбоченивались, двигались ближе к краю полки, чтобы непременно упасть от Наташиного касания. Дорогие реактивы начинали мужественно преодолевать законы физики, стремясь не к дну, а к краям, чтобы Наташа их разлила. Человеческий альбумин высокой очистки, которого всего двести миллиграммов в упаковке, кажется, не имеющий веса вовсе, похожий на облака, на хлопок, на первый снег, разлетался из-под крышки, с весов, со шпателя, кружился и падал в пыль. Наташе рядом с альбумином не стоило и дышать. Лаборатория словно превращалась в беззащитное чудовище, которое само себя мучило Наташиными руками и требовало жалости, и совести, и бог знает чего еще – каких-то других рук, не Наташиных, более ловких, более вежливых. Рук пианиста, а не пьяного гардеробщика.
После каждого конфуза Наташа клялась, что будет внимательнее, что не станет спешить, что сосредоточит все мысли на эксперименте. Но никак не выходило: мысли будто бы еще настырнее рассеивались от этих клятвенных обещаний, собирать их было все равно что тополиный пух в ветреный день в коробку без крышки. И постоянно хотелось что-нибудь спеть. Или почитать. А не вот это все.
Наташа налила в мерный цилиндр воду, проверила, чтобы нижний мениск был ровно на риске. Как надо. Затем поставила цилиндр на ровную поверхность, то есть на стол, относительно ровный (если не брать в расчет кривизну поверхности Земли и вздутого линолеума). Мениск оказался чуть выше риски. Какая досада! Опять она ошиблась; ошибка поправимая, конечно, но неприятная. Сама дура. Надо было сразу ставить цилиндр на стол, а не лить на весу. Но она опять задумалась про фотоконкурсы и насмотренность. Еще и песенку напевала.
Надо убавить, но так, чтобы не слишком. Иначе придется добавлять. И так до бесконечности, ведь руки-то не как у пианиста, а как у гардеробщика. И сноровка тоже. Когда Наташа что-нибудь взвешивала, что угодно, пересыпать было бо́льшей проблемой, чем недосыпать.
Из соседней комнаты донесся какой-то вопль. Да, пересыпать – это почти как перебрать. Потому что вещества обратно возвращать нельзя, вещества пачкаются, и выбрасывать нельзя – дорого. Потому пересып – испытание для совести. Как перепой – для печени и коллег.
Первая соль почти готова. Наташа выключила мешалку. Воронка в стакане опала, магнитная таблетка встала, как лист перед травой, ибо никакая сила, ни магическая, ни банально физическая, боле ее не влекла. Требовалось сообщить соли определенный рН, добавляя в нее по каплям соляную кислоту или гранулы гидроксида натрия. Наташа включила рН-метр. Он представлял собою стеклянный щуп, подключенный проводами к коробке с дисплеем. На дисплее при погружении щупа в жидкость отображалось значение рН. Это был наиболее дорогой и навороченный прибор во всей лаборатории. Наташа оставила щуп в жидкости для релаксации, а сама отвернулась ко второй соли. Один из ее компонентов мог раствориться только под нагревом. Наташа не придала значения тому, что щуп с ванночкой стояли на одном столе, а сам прибор на другом, и тонкий проводок, их соединяющий, остался висеть в проходе.
В коридоре послышалась возня. Дверь распахнулась, на пороге возник Митя, техник с первого этажа, с горящим взором.
– Андрей Ваныч ут-утверж-ждает, что может сбить ногой лампочку в коридоре, – провозгласил техник, – мы призываем вас как арр-арбитра. Сейчас он как разз-разбежится, и…
Когда Наташа уходила, никакого Андрея Ваныча за столом не было, но он вполне мог возникнуть внезапно, как возникал на любой институтской пьянке. В девяностые годы он с блеском защитил докторскую, но нынче известен был тем, что жил с женщиной моложе на двадцать лет, которая безбожно тянула из него деньги, тиранила, мыла мозги с мылом; Андрей Ваныч прятался от нее на работе, иногда даже ночевал в лаборатории, частенько прибегал к выпивке как к единственно доступной для него лично форме эскапизма, невероятно быстро пьянел и нес по пьяни изумительную околесицу.
– Я-то причем, я работаю, – испугалась Наташа.
– Вот именно! – просиял техник. – Вы от-относительно трезвы.
– Я абсолютно трезва, – поправила Наташа, морщась от источаемых техником коньячных миазмов.
– Тем лучше! Вам сама судьба велит быть арр-битром. В том, чтобы зафик-зафиксиров-вать! Во! Допрыгнет Андрей Ваныч до лампочки или нет?
Наташе происходящее не нравилось с самого начала, с момента, когда она увидела злосчастную пьяную поляну в комнате отдыха, но сейчас градус бреда очевидно заполз на красную зону и будущее накрыла, как зловонная медуза, черная туча грядущих неприятностей. Когда пьют, в лаборатории непременно что-то происходит или пропадает. В прошлом году пропал моток платиновой проволоки, например.
– Никто не может допрыгнуть до лампочки, – сказала она спокойно, – вам нужно просто разойтись и поспать.
– Нам?! Спать?! – Техник пришел в нездоровое возбуждение. – Да мы еще за мал-маленькой сходим, когда Ваныч прыгнет. Или даже сейчас сходим, если он скажет, что нед-недостаточно набрал форму для прыж-жка. Ид-дем!
Техник сделал шаг вперед, вновь обдав Наташу медвежьим ветром из своей пасти. Наташа сделала шаг назад. Потом еще шаг. И звон и грохот сорвались в один момент, покатились – как Илья Пророк промчался на колеснице по столам, по стульям, на пол – маленький проводок, про который Наташа забыла, потянул за собой и прибор, и щуп, и соль в мерном