Мама молча посмотрела на Андрея Викторовича своими большими глазами и так же молча обняла его. Она быстро ушла на кухню, чтобы поставить чай. Скорее всего, она расплакалась.
А бабушка ущипнула Андрея Викторовича за щеку, посмотрела на плюхнувшегося назад в кресло папу (все-таки футбол по телеку – такая вещь, если отвлечешься, можно важное пропустить) и предъявила Андрею Викторовичу претензию, суть которой сводилась вроде бы к тому, что врываться в чужие графики может быть опасно для здоровья, потому что ты нарушаешь планы других людей, а значит, делаешь им неприятно.
Поняв, куда случайно утекла ее мысль, бабушка, надо отдать ей должное, спохватилась и сообщила Андрею Викторовичу потрясающую новость: она, оказывается, несмотря ни на что, ему рада. А он, добавила она, стал каким-то кашлоеплым.
Андрей Викторович с детства слышал от бабушки это слово. Им она обозначала различных мужчин.
Андрей Викторович тогда знал еще не все нужные слова русского языка и тем более не до конца разобрался в их сочетании. Поэтому он не вполне понимал смысл сказанного. Но, будучи наблюдательным, он заметил тогда, что все мужчины, обозначенные этим термином, были целеустремленного нрава, но уже в возрасте.
Выглядело так, будто бы они еще хорохорятся, но здоровье уже не то.
Сейчас Андрей Викторович мстительно и, кстати, не без гордости за себя подумал, что кому-кому, а бабушке-то самой только кашлять и осталось.
Но потом он прикинул, что, скорее всего, очень сильно недооценивает бабушкину личную жизнь, и не стал высказывать эту мысль вслух.
Да и самому ему гордиться шибко нечем, подумал он вдогонку и кашлянул. Чтобы не разочаровывать бабушку.
Мама очень вовремя высунулась в прихожую из кухни и потребовала от Андрея Викторовича мытья рук и испития чаю. С ней и бабушкой. В папину способность оторваться от футбола мама не верила.
Мама много не говорила. Она просто смотрела. А Андрей Викторович смотрел на нее. И оценивал, насколько сильно она тогда его обманула. Только глаза у нее остались по-прежнему огромные. И стали совсем грустные.
Папа тоже не говорил. Он очень внимательно следил за изображением на экране. Глаза его остались того же размера, что и раньше.
Говорила в основном бабушка. Она рассказывала, как ей скучно стало с подругами.
Те из них, что выжили, превратились, по выражению бабушки, в жеваные овощи, и поэтому с ними трудно теперь выдумывать поводы для веселья. А те, что не выжили, бабушку расстроили еще больше и даже разочаровали, поэтому о них она говорить не собирается.
С одной подружкой бабушка всегда рада была созвониться. Это ее лучшая подруга еще по музыкальной школе. Они вместе издевались над училкой сольфеджио, разговаривая с ней коверканными немецкими словами.
Теперь эта подруга стала очень плохо слышать, но сохранила абсолютный музыкальный слух. Поэтому разговаривать с ней стало тяжеловато. Особенно коверканными немецкими словами. Но зато эта подруга всегда имела под рукой синтезатор, на котором громко играла бабушке их любимые песни. Она подбирала их с ходу по заданию бабушки. Если не путала название. А если путала, они с бабушкой ругались на целый вечер.
Иногда бабушка давала ей послушать что-нибудь посовременнее, поднеся к трубке стационарного телефона смартфон, которым, на удивление Андрея Викторовича, она очень уверенно пользовалась. Музыку, в отличие от слов, подруга слышала очень хорошо. И тогда они вместе слушали что-то посовременнее, исполненное на синтезаторе.
Под занавес рассказа, шлепая задниками тапок, на кухню вышел довольный папа. Его маленькие глаза отыскали печенье, и он стал его грызть. Овсяное печенье.
Видимо, кто-то закатил мячик в чьи-то ворота, и все ушли на перерыв.
Андрей Викторович и бабушка засобирались.
Бабушка разрешила проводить себя до метро, но не дальше. Потому что она самостоятельный человек и нечего навязывать ей свою помощь. Да и лезть в ее личную жизнь тоже. А езду на машине она не любит. Во-первых, в машине укачивает. Во-вторых, в машине невозможно ехать стоя. В-третьих, в машине отвратительное освещение.
Вот почему на метро лучше. А не потому, что на нем быстрее. И вообще, спешат, по выражению бабушки, только клошары, а нормальные люди едут стоя и читают. Потому что не укачивает. Им быстрее никуда не надо. Успеется. И кстати, на метро действительно быстрее.
Проводив бабушку, Андрей Викторович отправился в аэропорт, чтобы лететь домой.
Все это было немного странно.
Утром он проснулся в старой московской квартирке, рванул в Питер, в старую родительскую квартиру. И вот теперь вечером снова оказался в аэропорту, уставший и растревоженный.
Он уселся в зале отлетов, чтобы не пропустить начало регистрации. Потому что обычно проходил регистрацию заранее, а потом уже ел что-нибудь, пройдя все контроли.
Неподалеку расположилась стайка молодых губошлепов. Они очень громко смеялись, привлекая всеобщее внимание. Было очевидно, что шумели они, чтобы показать окружающим, какие они веселые. Один из них натужно шутил. Видимо, он слыл в их компании шутником. Все остальные старательно гоготали.
Какая-то девушка в грязных свисающих джинсах уселась на скамейку с ногами, засунув кеды под себя. Скорее всего, она так везде усаживалась, чтобы продемонстрировать всем, что она бунтарь. Перед ней стоял парень в шапке, которая обтягивала его малюсенькую голову, как плевок верблюда обтягивает кактус.
Эти двое хохотали громче всех.
Андрей Викторович подумал, что их странички в соцсетях, наверное, усеяны фотографиями. В ее случае на всех фото она усаживается во всякие места, где обычно сидеть не принято да и неприятно. Потому и джинсы так недостойно замарала. А у парня на всех фото мелькает шапка. Он, очевидно, этой шапкой очень гордится.
К этим двоим подошла уборщица и сообщила девушке, что не для ее копыт скамейку ставили, и для надежности ткнула ей шваброй в кеды.
Бунтарка мгновенно смутилась и быстро скинула ноги на пол. Потом испуганно посмотрела на уборщицу и вообще убрала свои грязные джинсы со скамейки, встав полностью. Было понятно, что так ее ругала мама. И до сих пор ругает.
А может, ее смутило то, что парень в шапке за нее не заступился.
Он, сняв шапку, отступил на шаг и внимательно косился на швабру, боясь получить шлепок по затылку и упрек в неуважении к помещению, в котором принято снимать шапки. Упрек он получил, но ткнуть его шваброй по башке уборщица поленилась. Просто сказала, что так бы и ткнула бы ему шваброй по башке.
Андрей Викторович встал и пошел