Отвернулась Морана от пасынка, да все равно от окна не отошла. Не просто так она стояла да в окно глядела – ждала, покуда Ожана с новостями не вернется из леса, а та как сквозь землю провалилась, не иначе волки ее сожрали. Злилась Морана, хоть и сказало зеркало, что мертва дочка Богданова, да хотела Морана подтверждение тому получить. Убедиться, что своими глазами Ожана видела тело бездыханное, слышала тишину вместо стука сердца. Нужно ей было наверняка знать – сгинула девка, нет ее больше на свете белом.
Устав стоять как истукан, отошла Морана от окна, на печь брезгливо поглядела да на кувшин с молоком на столе. Богдан хозяйкой ее видеть хотел, только разные у них представления о слове том были. Морана и так хозяйкой справной была: еда на столе всегда вовремя, в доме чисто, прибрано, а что не она, а Ожана за нее трудится, так это, наоборот, за гордость ей было. Какая женщина захочет руки сама марать? Да никакая, уж тем более – не жена купеческая!
Хлопнула дверь в терем, отчего нахмурилась Морана. Проглядела Ожану, что ли, али Богдан с ярмарки воротился? Не ждала его Морана так рано, да по правде, и вовсе видеть не хотела.
– Где ты, моя голубушка? Где мое ясно солнышко? – завел Богдан, едва в сенях появившись.
Скривила Морана губы алые да насилу успела выражение брезгливости скрыть, как Богдан на пороге комнаты возник.
– А я к тебе, солнышко мое ясное, с подарками да гостинцами. Посмотри, какой платок расписной! А какие ленты для кос твоих дивных! И вот еще – бусы из каменьев заморских, как на тебе они хороши будут! Не примеришь, душа моя?
Знала Морана, чего Богдан желал страстно и добивался неистово, да только отмахнулась от него и от подарков его. Не до этого ей было. Для начала Ожану дождаться стоило, а коль выполнила она свое поручение и девку противную сгубила, то, может, и к Богдану Морана чуть ласковей станет.
– Что ж ты не глядишь на меня даже, душа моя? Аль не мил я тебе больше?
– Мил, Богданушка, мил, – завела елейным голосом Морана. – Да что-то худо мне, нездоровится какой день. Боюсь, хворь, что Горына сгубила, могла в доме остаться.
Врала Морана складно, что аж щеки алым румянцем не покрылись. Знала, что не та это хворь. Сама ведь Горына в могилу свела, жалела только, что и брата с ним вместе на тот свет не отправила. А сейчас поздно было – люди шептаться станут. Снова ведьмой вдову скорую кликать начнут, снова из деревни гнать примутся. А ей жить хотелось в достатке да в спокойствии. И Горына бы не тронула, не стань он руки свои распускать грязные.
– Ты, голубушка, таким не шути, – нахмурился Богдан тотчас же. – Что ежели и правда та же хворь это? Сама знаешь, что с Горыном сделалось, а я вдовцом второй раз становиться не желаю. Мне люба жизнь моя сытая да жена пригожая.
– Не волнуйся, Богданушка. Все хорошо будет. Это мы Горына поздно спохватились лечить, оттого и помер он быстро, а я знаю, что делать. Травок в лесу наберу, настой душистый сварю и здорова буду.
Славно пела Морана, когда надобно ей было. А сейчас, слова Богдана услыхав, решила, что кое-что узнать у него может – то, о чем ни разу разговор у них не заходил. Вот и стала ласковая да сговорчивая.
– Ты мне, Богданушка, расскажи-ка лучше, как так вышло, что жена тебя молодая оставила, а следом за ней и дочь от болезни зачахла? Это ж горе какое! Как ты тут справлялся?
Лукавила Морана: не хотелось ей знать, что с женой Богдановой приключилось, а вот правду про падчерицу свою вызнать хотела бы. Понимала, что наврал ей Богдан, коль жива дочь его, в тереме у Лешего живет, да все не знала, как к правде подступиться. Только нахмурился Богдан, брови густые к переносице свел, а глаза и вовсе темнее туч грозовых сделались.
– И почто тебе знать это? Давно все это было. Жена умерла, когда Святослав только слова первые говорить начал, так что времени довольно прошло, чтобы отболело у меня, и вспоминать не желаю об этом.
– Ну а с дочкой-то что?
Не хотела Морана отступать. Нужно ей было понять, в чем разгадка крылась да как так вышло, что жива эта девка проклятущая была.
– Нет у меня дочки больше! Сгубила ее болезнь, ясно тебе? Та же хворь, что и Горына!
Разозлился Богдан, кулаком по столу стукнул так, что молоко из кувшина выплеснулось. Швырнул на лавку гостинцы, что с ярмарки для Мораны принес, и развернулся резко. Выскочил из дома – только дверь хлопнула да стены терема затряслись.
Села Морана на лавку, голову рукой подперла да призадумалась. Это что ж такое Богдан сотворил, что про дочь даже говорить не хочет? На хворь валит, хотя хворь та от сил колдовских. И другие себя не лучше вели: отмалчивались все, на вопросы Мораны не отвечали…
Не успела она все как следует обдумать, снова дверь в сенях хлопнула – громко так, рассерженно. Вскинула Морана голову, брови черные нахмурила, да только когда увидела того, кто в терем вошел, расслабилась – наконец она ответы все получит. Так просто в этот раз Ожана от нее не отмахнется.
Запыхалась соседка: видать, бежала по лесу. То ли страх ее гнал, то ли желание отчитаться быстрее.
– Ну! – крикнула Морана нетерпеливо. И без того долго она ждала.
Поднялась Морана с лавки, подбоченилась. Столько времени подле окна стояла, Ожану нерасторопную выглядывала, а та вошла в терем и молчит – баба глупая.
– Все сделала, как ты велела. Убедилась, что сработал подарок твой. Ночь выждала целую, глаз не сомкнула, просидела у тела холодного.
Тряслись губы у Ожаны, да только явно не от жалости к дочке Богдановой: видать, страшно ей было рядом с девицей мертвой находиться аль боялась, что нагрянет кто.
– Пошли.
Кивнула Морана в сторону покоев да дожидаться ответа не стала. Пошла вперед, зная, что Ожана, как собака трусливая, за ней пойдет. Ожана и пошла следом, голову понурила, вздох подавила. Моране все равно было, о чем соседка ее тревожится: главное, что дело сделала.