Глава 16
Мирослава увидела, как бросился к ней Дар – обнял, словно сестру родную, прижал к груди крепко – да заплакала пуще прежнего. Не понимала, что приключилось с ней. Помнила, как плохо ей сделалось, стоило Ожане уйти, как на крыльцо она вышла, а дальше что было – не могла припомнить. Одно Мирославе ясно было – испугались за нее братья названые так сильно, что черны лицом сделались.
– Что ж ты, Мира, неосторожна так была! – упрекнул ее Дар. – Кого ты в дом-то пустила? Кто беду принес?
Отстранился он от нее, навис, глазами прожигая, а Мирослава нахмурилась, не понимая, о чем братья говорят, в чем ее упрекнуть пытаются.
– О какой беде ты, Дарушка, говоришь? Плохо мне стало от волнения. Я на воздух пошла, а дальше все черным вокруг сделалось.
Дар только головой покачал в ответ. Зубы его стиснуты плотно были, а сам он в кулаке сжимал что-то. Мира заволновалась – слишком сердито брат ее названый выглядел.
Обернулась она к Дану, а тот придвинулся к ней поближе, за руку холодную взял да ладонь к груди своей прижал.
– Приходил кто, Мирушка, покуда нас не было в тереме?
– Приходил, – не стала Мира отпираться. – Соседка наша. Из деревни моей родной. Проведать приходила, сказала, что охотники девушку в чаще видели, а она сразу подумала, что я это. Не сгинула в лесу. Вот и пошла искать меня.
– А давала тебе соседка что-нибудь?
Теперь и Дан нахмурился. Лицо его острым сделалось, снова в тереме шерстью повеяло. Сердился брат, не меньше Дара сердился.
– Кольцо, – кивнула Мира. – Говорит, матушка моя ей оставила. Умерла она, почти сразу, как меня на свет белый явила. Я ее и не помню вовсе. Ожана сказала, что матушка ей кольцо велела сохранить, вот его-то мне соседка и принесла.
Хотела Мира руку поднять, чтобы братьям камень цвета зелени весенней показать, да не успела. Поменялись братья в лице. Дар как-то недобро усмехнулся. Так, что снова оскал волчий Мире почудился на лице его красивом. Шагнул он в ее сторону, словно зверь хищный. Мирослава сжалась вся, не видела она брата названого таким сердитым никогда, оттого его самого испугалась.
– То кольцо заколдовано оказалось, Мира, не матушке твоей оно принадлежало – ведьме черной. А с помощью него соседка тебя умертвить пыталась.
Голос Дара на рык волчий походил, так сердит он был, да только Мира не придала тому значения. Слова его ранили сильнее голоса незнакомого.
– Что ты такое говоришь? – Отшатнулась Мирослава от Дара, к стене холодной спиной прижалась, рот ладошкой прикрыла неуверенно. Не могло такого быть. Чтоб ее Ожана, да своими руками… Да и ведьмой та отродясь не была. Не то все в деревне болтали бы… – Ошибаешься ты, Дарушка. Ожана не стала бы. Она меня вырастила, мать мне заменила. С младых лет меня знает, нянчила вместе с дочкой своей родной, а тут умертвить…
– А ежели оно так, отчего мы тебя на крыльце бездыханную нашли? Отчего сердце твое в груди не билось совсем? Мы уж и оплакать тебя успели, пока мертвую в терем заносили, а как кольцо Дан с твоей руки снял, так и раскрыла ты глаза свои. Значит, в кольце том беда.
Сердито Дар говорил, да понимала Мира, отчего сердится он, хоть и не верила словам его жестоким. Коли и правда они ее мертвой на крыльце нашли, немудрено, что испугались так сильно. Но знала Мирослава, верила всей душой – не могла Ожана по воле собственной зла ей желать. И пусть словам Миры про Горына не поверила соседка да не вступилась, когда брат родной Миру из дома гнать принялся, но убить не могла.
– Не могла Ожана решиться на такое, с чего ей мне зла желать? – на своем стояла Мирослава.
– Мира…
Не стала слушать Мира его больше, вырвала руку из руки Дана, спрятала лицо свое в ладонях, задрожала вся. Не верила она им, не хотела верить. Пусть и правда в кольце том сила была какая темная, но не могла Ожана знать об этом.
Тихо в тереме сделалось, только ветер в стекло нерешительно бился, словно в дом попасть хотел, да не пускали его хозяева в терем погостить. Мира сердце унять пыталась да мысли собрать, что разбежались по углам, как мыши перепуганные. Дар с Даном знали зло от людей, помнили, как горечь предательства на языке пеплом ощущается, только то не значило вовсе, что все люди злые и бесчувственные. Мира в доброе верить хотела, в то, что любовь сильнее предрассудков, и пусть Ожана ей не матушкой по крови была, а все ж любила ее, как дочь родную.
Дан выдохнул шумно, но не подняла на него глаза свои Мира.
– Ты, Мирослава, никого в дом больше не пускай, – только и вымолвил он.
Тихим голос Дана сделался, неуверенным. Может, то обида Миры на слова их жестокие повлияла, али поняли братья, что ошиблись в суждениях, да только Мирослава не могла на лица их смотреть. Они на Ожану наговаривали, а Мира знала, сердцем чуяла, что не желала ей зла соседка. Только зацепились мысли за слова, что Дан произнес, распахнула глаза Мира испуганно.
– Вы опять уйти собираетесь?
Холодно ей сделалось, в груди от этого холода лютого застыло все. Не хотела она одна больше оставаться в тереме. Пусть и поссорились они, да с братьями дома не так тоскливо было.
– Не сейчас, – опустил Дан ладонь Мирославе на плечо. Скинуть ее она хотела, да не стала – все ж не виноваты братья в том, что не верят в доброту Ожаны. Их научили тому, ка злы и жестоки бывают люди. Братья за Миру переживали, добра ей желали, вот и сердились. – Только нам скоро все равно уйти придется, а ты опять одна в тереме останешься. Может так статься, что снова придет к тебе кто-то – соседка али еще кто из тех, о ком душа твоя тоскует. Ты двери не открывай да в терем не пускай. Они беду принесут. И никто не знает, как на этот раз все обернется.
Пропал вес руки брата названого. Мира глаза свои распахнула испуганно и поняла, что поднялся Дан с лавки, не сидел больше подле нее. Стояли братья названые плечом к плечу да с укоризной на Миру смотрели. Во взгляде их многое Мира разобрать смогла – и вину за то, что оставили ее, и сочувствие, что беда приключилась,