В 1954 году, к 300-летию «воссоединения» Украины с Россией, журнал опубликовал подборку стихов украинских поэтов. Рядом со стихотворением кобзаря Павло Носача «Навеки с Москвой» читатель мог прочесть стих участника Великой Отечественной войны, автора знаменитого «Киевского вальса» (1950) Андрея Малышко «Пляска», который рассказывает о спонтанном танце в поле двух сдружившихся на колхозной работе девушек – украинки и русской. Первую поэт сравнивает с топольком, вторую – с березкой.
Выходит первым тракторист —
Лишь пыль по кругу стелется.
Выводит звонко баянист
«Березку» и «Метелицу».
А трактористам все с руки.
Гремят у хлопцев каблуки.
И скрипка свой ведет смычок,
И в лад с певучей скрипкою
Защелкал чей-то каблучок.
Пошла одна, как тополек,
С другой – с березкой гибкою.
‹…›
Та с украинских, знать, полей.
– Играй, баян, повеселей!
А эта – с русских. Ну и пляс!
– Давай, баян, высокий класс!
Подружки две красуются…
И вся-то русская земля,
Вся украинская земля
Той пляскою любуются[106].
Иллюстрация плодовитого в 1950–1960-е годы автора карикатур и плакатов, художника-оформителя Виктора Добровольского к стихотворению изображает двух танцующих в обнимку девушек в русском и украинском национальных нарядах. «Пляска» Малышко вписывает образы девушек-деревьев в производственную тематику и связывает их с картиной безоблачной дружбы «братских народов».
Однако чаще женская и березовая темы соединялись в других контекстах. Например, в лирических размышлениях о собственном, индивидуальном будущем. Так, известная поэтесса Татьяна Кузовлева посвятила березе опубликованное в 1977 году в «Работнице» стихотворение, в котором рефлексирует о собственных сомнениях и надеждах:
Один только краткий, непрочный
Рывок над землею своей,
Мне жить невозможно без почвы.
А почве нельзя – без корней.
Я чувствую – локоть о локоть —
Лесов белоствольный полет
И эту мятежную легкость.
Мне так ее недостает!
Я трогаю облако взглядом,
И кажется – лишь захотеть,
И я полетела бы рядом,
А все не умею взлететь![107]
Связка «береза – женщина», помимо интимной, лиричной коннотации, содержит и другие. Прежде всего, это образ женщины-родины, эксплуатировавшийся в системе патриотических клише в Российской империи и СССР, равно как и в других странах. В 1975 году в «Работнице» поэт-фронтовик Борис Куняев в стихотворении «Песня о женщине» утверждал:
В женщинах есть что-то от пейзажа,
От степей, холмов, лесов и неба,
От реки, от озера и моря…
Значит, наши предки были правы:
Женщина и Родина – одно![108]
В стихотворении Куняева находится место сравнению женщин с деревьями: женщин Кавказа – с кипарисами, латышек – с соснами. А в русских матерях и дочерях поэт видит «белизну – от тоненьких березок». В этой смысловой паре женская составляющая легко может дополняться или заменяться образом белоствольного, «белоногого»[109] дерева с «березовой косой»[110], в результате чего не женщина, а береза оказывалась символом родины и объектом тоски по ней, равно как и метафорой испытаний и лишений военных лет.
Классический пример идентификации себя с героическим прошлым и настоящим страны – стихотворение Михаила Светлова «Россия», опубликованное в «Работнице» в 1967 году, через три года после смерти видного поэта и драматурга из поколения фронтовиков. Оно заканчивается следующим фрагментом с неожиданным концом: поэт готов слиться с есенинским пейзажем, стать его частью:
Не то чтобы в славе и блеске
Другим поколеньям сверкать,
А где-нибудь на перелеске
Рязанской березою встать![111]
В год смерти Светлова в «Работнице» было напечатаны три стихотворения Татьяны Сырыщевой под общим заголовком «Стихи о Родине». В одном из них она признается в любви к матери, которую она звала бы матерью с не меньшим чувством, даже если бы не она ее родила. В этой же логике выстроено ею довольно высокопарное объяснение в любви к Родине, одним из характерных признаков которой, наряду с просторами, реками и горами, оказывается «на березах чистый вечный снег»[112]. Единственная ботаническая примета этой Родины – березы.
На протяжении 1950–1980-х годов на страницах «Работницы» появились тексты и ноты многих песен о Родине. Среди них встречаются и тексты, полностью или частично посвященные березе. Наиболее густо песенная березовая тематика представлена в журнале на рубеже 1960–1970-х годов[113].
В начале 1980-х в стихах аспирантки Института востоковедения АН СССР, начинающей поэтессы Людмилы Букиной милая сердцу малая родина ассоциируется с заброшенными березами[114], а в стихотворении умершего десятью годами раньше бывшего военного журналиста, опытного поэта и литературного функционера Александра Прокофьева символом России становятся «белоногие пущи берез»[115]. В те же годы «Работница» опубликовала стихи молодой радиожурналистки из Куйбышева Светланы Смолич о родимом доме. Виктор Иванов для иллюстрации этого стихотворения нарисовал деревенский домик, дым из трубы которого сливается с листвой березы, как бы перерастая в нее. Рисунок отражает место березы в стихотворении Смолич. Береза называется среди прочих неотъемлемых примет родного дома во второй строфе:
Как хорошо,
Что ходики в дому
Еще идут,
И жив сверчок за печкой,
И у крыльца
Стоит береза свечкой
И нежно светит
Сердцу моему.
Последняя строфа объясняет, что для Смолич является Родиной:
Я думаю:
Пока на свете есть
Вот этот дом,
Любимый и желанный,
Не надо мне
Земли обетованной,
Здесь Родина моя,
Навеки здесь[116].
⁂
Тема Родины неразрывно связана с темой тоски по ней. На страницах журнала «Работница» проблема ностальгии была представлена с конца 1970-х годов. Поздним летом 1979 года в рубрике «Поэтические тетради» опубликованы два стихотворения уже знакомой читателю Татьяны Кузовлевой. Одно из них утверждало невозможность для русского жить без берез и сочувствовало (с нотками осуждения) беспочвенным эмигрантам:
Нет, русским нельзя без России.
Глаза бы ослепли от слез.
Как можно тоску пересилить
По белому ливню берез?
‹…›
Вы – те, кто сегодня далече, —
Какая вкруг вас пустота!
Искатели счастья, вы немы,
Лежит в одиночестве путь.
В чужое, в неблизкое небо
Легко ли под утро взглянуть?
Легко ли без Родины милой?
Не верю, что можно забыть
Просторы ее и могилы…
Мы русские,
Нам не под силу
Уйти, променять, разлюбить[117].
Во втором стихотворении поэтесса пыталась взглянуть на Россию взглядом «воображаемого Запада»[118]:
Пора возвращаться из этой страны,
Где так нестерпимо закаты нежны,
Где в воздухе южные ветры слышны —
Ну что ж, пора.
Как весело было покой тот украсть,
Лесами и полем насытиться всласть
И к белой березе, прощаясь, припасть —
Ну что ж, пора.
‹…›
Пора возвращаться, пора отвыкать
Меж веток звезду по ночам окликать,
По имени каждое дерево звать —
Ну что ж, пора[119].
Экзальтированное желание на прощание припасть к березе Кузовлева приписала, таким образом, не только русскому человеку, но и побывавшему в России иностранцу.
В постсоветской России рубежа ХХ-XXI веков ностальгические нотки по утраченной или временно покинутой Родине усилились. В 1996 году «Работница» опубликовала присланное из Стокгольма стихотворение Марии Лаврентьевой «Напиши мне о морозе». Перечень объектов ностальгии в нем – сугробы, метели, замерзшая речка, печка, огонь, сверчок. Но начинается этот ностальгический реестр с мороза и березы:
Напиши мне о морозе —
Без мороза нет тепла.
О застенчивой березе,
Что стоит белым-бела[120].
Стихотворение заканчивается эскизом пустой и холодной, несмотря на достижения западной цивилизации, жизни за границей:
Далека моя Россия
В подвенечном серебре.
Здесь идут дожди косые