Привычку с утра приводить себя в порядок, независимо от того, планируется ли выход в люди, Полине Сергеевне привил, сам того не подозревая, отец. Он души не чаял в единственной дочери. Ему казалось, что Поленьку – нежную, хрупкую, стеснительную, робкую – затопчут, затюкают, обидят, ранят. Поэтому он часто говорил о самоуважении, которое есть броня. Если человек уверен в себе, если уважает свои принципы, то нападки и агрессия ему не страшны. Поля хорошо усвоила эти уроки и сделала свои выводы. Для девочки-девушки-женщины ухоженность – одна из основ самоуважения, поэтому ее, Полин, облик всегда должен быть безупречен.
В молодости муж, для которого она была прекрасна в любых нарядах, а еще краше без оных, с любой прической, хоть «взрыв на макаронной фабрике», удивлялся тому, что Поленька жертвует драгоценными минутами утреннего сна, чтобы завить волосы и накрасить ресницы.
– Мы ведь на дачу едем, – говорил Олег. – Ты целый день проторчишь на грядках. Думаешь, огурцы и помидоры оценят твой макияж?
– Конечно! – с дурашливой уверенностью заверяла Поля. – Особенно я рассчитываю на успех у цветков мужского типа.
– Я начинаю р-р-ревновать, – рокотал Олег. – Покажешь мне эти мужские цветки, я им пестики оборву. В самом деле, Поля! Охота тебе вставать ни свет ни заря?
Говорить про женское самоуважение было не ко времени и не к месту. Поэтому Поля нашла другие аргументы:
– У каждого человека есть утренний гигиенический ритуал – умыться, зубы почистить. Немытым трубочистам стыд и срам. Мой ритуал несколько длиннее. Кроме того, я ведь… – поводила в воздухе губной помадой Поля, – служу. Да, служу. Тебе, сыну и родине, конечно.
– Родина без твоих кудряшек пропала бы.
– Как всякий служивый человек, ефрейтор, например… Нет, ефрейтор не солидно…
– Генерал, – подсказывал муж.
– Да. Как хороший генерал, я не могу являться на службу с перьями в волосах и в трениках вместо штанов с лампасами.
Потом, если Поля о чем-то просила мужа или поручала что-то сделать, и ее просьба не расходилась с его планами, он отвечал: «Так точно, мой генерал! Будет исполнено!»
Полина Сергеевна заканчивала маникюр, покрыла ногти лаком, когда раздался телефонный звонок. Вначале она не поняла, кто говорит.
– Кто-кто? Люся? Простите?
– Полина Сергеевна, я, Люся Камышева. Забыли? Ну, Юся!
– Ты? – ахнула Полина Сергеевна. – Зачем ты? Почему? Что случилось?
– Я приезжаю.
– Приезжаешь? – переспросила Полина Сергеевна. – В каком смысле?
– В смысле самолетом прилетаю.
– Зачем?
– Повидаться и вообще. Хорошо, что у вас телефон прежний, а то я ведь ни одного номера не знаю.
«Нормально матери не знать, где обитает ее сын? – подумала Полина Сергеевна. – Господи, еще бы тысячу лет не знала! Чтоб ты провалилась, сгинула! Почему ты не сгинула?» Полина Сергеевна закашлялась, потому что испугалась, не произнесла ли последний вопрос вслух.
Опасения были напрасны.
– Сеня может меня встретить? – спокойно спросила Юся. – Рейс из Нью-Йорка.
– Арсений в командировке, – зачем-то соврала Полина Сергеевна.
– Сама доберусь. Вы по старому адресу?
– Да.
– Тогда до свидания!
Полина Сергеевна положила трубку. Посмотрела на свои руки – незастывший лак на трех ногтях размазался. Надо перекрашивать. Господи! Перекрашивать! Маникюр! Когда рушится наступившая после стольких испытаний, горя, страха и отчаяния спокойная, тихая, счастливая жизнь!
Если бы Полине Сергеевне сказали, что в ее квартире поселится цыганский табор, который с утра до вечера будет горланить песни и танцевать, что в ее дверь станут названивать подозрительные личности – то ли наркодилеры, то ли скупщики краденого, она испугалась бы меньше.
Часть первая
Они были соседями по даче. Люся на двенадцать лет старше сына Полины и Олега. Маленький Арсений не выговаривал «Люся» и звал ее Юся. Как большинство девочек, Юся обожала младенцев, катала Сеню в колясочке, кормила из бутылочки, днями пропадала на их участке. «Нянька у вас теперь бесплатная», – усмехалась мама Юси, шумная и бесцеремонная Клавдия. Услуги няньки Полине не требовались, не покидал страх, что Люся, которая видит в младенце большую игрушку, нечаянно нанесет вред ребенку. Но девочка так радовалась каждому движению малыша, что отправить ее со двора не поворачивался язык.
«Из нее получится хорошая мать», – говорила Полина. В двенадцать лет уже было ясно, что интеллектуалки из Люси не вырастет. Училась она плохо, книжек не читала, и круг ее интересов ограничивался недетскими телепередачами про модных эстрадных див. Коротконогая, пухленькая, она обещала стать девушкой с аппетитными формами, а после тридцати превратиться в копию своей мамы – бочкообразную женщину с тремя подбородками, маленькими толстыми руками, которыми не дотянешься спину почесать. В наивности, неразвитости, восторженности Люси была трогательная девчоночья прелесть. Ее непрекращающийся щебет не раздражал, как не раздражает пение птиц. Она напоминала цветочек в бутонной стадии, про который знаешь, что, распустившись, он не будет представлять собой ничего особенного, но пока радует глаз.
На следующее лето годовалый Арсений, по-домашнему – Сеня, уже смешно топал, норовил обследовать неположенные места вроде уличного туалета, схватить опасные предметы вроде серпа или вил, заглянуть в колодец, откушать гранул удобрений. Помощь Люси, снова проводившей много времени на их участке, оказалась кстати. Девочке не надоедало строить с Сеней куличики и замки из песка, водить машинки и паровозики. В конце лета Полина подарила Люсе красивый ранец, пенал, наборы