Ответа на главный вопрос у Ровенского не было.
Как бы удивился он, узнав, что его нет и у Петрова. Искренняя радость, которую демонстрировали при встрече с ним сотрудники, – большинство из них Петров сам набирал, учил и учился вместе с ними, – неожиданно всколыхнула тоску по делу, им созданному. Петров давно мысленно простился с «Классом», но теперь чувствовал, что внутренняя связь осталась, и немой укор – что ж ты нас бросил? – так же справедлив, как справедливы обиды Зины.
Ровенский нажимал на кнопки сотового телефона, чтобы вызвать из памяти номер Петрова, ошибался, бормотал проклятия и снова терзал аппарат. Наконец дозвонился.
– Ты где? – спросил Юра.
– У программистов.
Через три комнаты по коридору, поразился Ровенский. Почему-то думал, что Петров сидит в Генеральной прокуратуре.
– Надо поговорить.
– Надо, – согласился Петров. Но он не торопился. Допил кофе, рассказал анекдот, выслушал аналогичный, на ту же тему, живо отреагировал.
⁂
– Хочешь коньяку? – спросил Ровенский, когда Петров вошел и без приглашения уселся.
– С тобой пить не буду.
– Значит, я один. – Он плеснул себе в стакан и залпом осушил его.
Петров лишний раз убедился, что проигрывать Юра не умеет. Теперь он всё валил на жену. Мол, это была идея Лены, он, дурак, пошел у нее на поводу.
– Что ты за бабу прячешься? – брезгливо сморщился Петров. – Дела вашей семейки меня не интересуют. – «И спрашивать тебя, – мысленно добавил Петров, – как же ты мог, смысла нет».
Спросил Ровенский:
– Чего ты хочешь?
– Прежде всего уточнить. Ты уразумел, что теперь каждый прыщик, который вскочит у меня, у моей жены или детей, должен приводить тебя в трепет? В моем добром здравии ты кровно заинтересован.
– Да, конечно, – с трусливой быстротой ответил Ровенский. – Но чего ты хочешь?
– Всего, Юра! Я хочу и получу всё! В обмен на твою паршивую жизнь в далекой загранице.
Жуткая догадка осенила Ровенского.
– Ты! – прошипел он. – Твоя игра! Давно задумал прибрать «Класс» к своим рукам и теперь осуществил подлую многоходовку!
– Думай, что хочешь, – ухмыльнулся Павел.
Мысленно Петров подсчитывал, сколько времени понадобится юристам, чтобы подготовить необходимые документы. У Потапыча он акции купит, у Юрки отберет. Два дня, решил Петров. Пусть работают по ночам, но управятся за двое суток.
– В пятницу ты подпишешь бумаги, – сказал он Ровенскому. – И попрощаешься с ребятами. Легенду придумай сам. Я бы, конечно, желал вышвырнуть тебя пинком под зад, но это повредит бизнесу. Если в эти два дня ты сделаешь хоть одно финансовое распоряжение, считай, что никакой договоренности не было, я даю ход уголовному делу. Сам понимаешь, увидеть твою морду за решеткой мне в кайф. Через неделю тебя и твоей верной женушки не должно быть на территории бывшего СССР. И на всю оставшуюся жизнь путь вам сюда заказан.
Ровенский нервно сглатывал. Кадык дергался, словно на шее под кожей сновало вверх-вниз большое насекомое.
– Петров! Если я попрошу у тебя прощения…
– Не трудись! Я мечтал заглянуть тебе в глаза, когда припру к стенке. Такое желание, наверное, обуревает всех мстителей. Совершенно напрасное. У гнид глаз нет.
– Если бы ты не спрыгнул, ничего бы не случилось!
– Случилось бы гораздо худшее. Сейчас, по крайней мере, мы оба остались в живых.
– Давай обсудим детали сделки.
– Нет! С холдинга ты не получишь ни нитки!
– Выставляешь меня нищим?
– Хочешь, я назову точную цифру прикопленного тобой за границей?
– Не хочу!
– Правильно. А то я бы нечаянно проболтался, как и этого добра могу тебя лишить.
Ровенский вскочил, залился бордовой краской.
«Ну, попробуй, вмажь мне, – мысленно подталкивал его Петров. – А я тебе отвечу! Расквашу твою морду под баклажан».
Но Ровенский только выругался:
– Сволочь!
– Подонок!
Это были слова прощания.
⁂
Петров подъехал затемно. В окнах горел свет, в гараже Зинина «ауди». Он рванул в дом. Так и есть: сидит, оловянные глаза к нему подняла, в руках его посмертное письмо. Он испытал острую и мгновенную радость. Еще несколько минут назад сокрушался, что не с кем отпраздновать победу. И вдруг такой подарок!
– Какого черта ты припёрлась? – прохрипел Петров. – Где дети?
– Путешествуют по Европе, – машинально пробормотала Зина. Она не могла выйти из оцепенения, поверить, что он стоит перед ней, живой и невредимый.
Зина не плакала, как предполагал в своем послании Петров, но с ней творилось неладное. Это были рыдания без слез: судорожное дрожание рук и головы, лицо перекошено, глаза сухие и ненормально блестящие, из горла вырываются хрипы и каркающие звуки. Выглядела она ужасно. Петров испугался, бросился к ней, как был – в пальто и заснеженных ботинках, – крепко обнял:
– Я с тобой! Всё хорошо! Все очень хорошо Мы победили. Мы теперь владеем холдингом. Ты меня слышишь? Понимаешь? Я победил! Я тебя очень люблю!
Зина продолжала дёргаться. Она не помнила, сколько времени пробыла на том свете – в мире без Петрова. Возвращалась в судорогах боли – не телесной, не душевной – будто снова рождалась на свет, но теперь уже большая, взрослая продиралась в игольное ушко, Петров ее вытягивал.
– Ду-ду-думала Господь тебя упо-по-коил, – проклацали ее зубы.
Зина несла бред, но Петров терпеливо ее слушал, гладил по голове, плечам, спине, кивал безумным речам.
– За тебя мусульманин молился. Нет! Он же свинину ел на завтрак в самолете! Обманул меня! Спать хотел. Сказал: на восток и губами шевелил. Я поверила, когда вспомнила твою коленку железную. Трость в спальне стоит. Я ее уберу, а ты опять в угол ставишь. Я думала, что я умерла, потому что ты умер и письмо мне оставил.
Петров порвал свое послание на клочки:
– Видишь? Всё! Нет его. Забудь навсегда.
– Ты – это правда ты? – Зина перестала дрожать и говорила связно.
Он взял ее руку и стал хлопать себя по плечам, голове:
– Потрогай меня. Чувствуешь? Это я во плоти.
– Сбрей бороду! – вдруг потребовала Зина, когда